Лев Канторович – Полковник Коршунов (страница 67)

Борис вышел из дому с лыжами в руках. Солнце уже зашло за горы, но еще не стемнело.

Небо светилось, и на снегу были неясные длинные тени.

Дом туристской базы стоял на горе, и прямо от крыльца начинался глубокий лыжный след. След сбегал вниз по склону. Пешеходная тропинка извивалась рядом.

Борис застегнул крючки креплений и, выпрямляясь, шагнул к спуску. С заходом солнца мороз усилился, и скольжение стало еще лучше, чем днем. Борис несся вниз, и ветер обдавал его разгоряченное лицо.

Потом Борис бежал по равнине. Он бежал, низко нагибаясь против ветра. Ему было жарко. Он дышал глубоко и ровно.

Начиналась метель. Снег мелкий и сухой, как песок, поднимался и летел над землей. Быстро темнело. Горы вдали уже едва виднелись.

Борис бежал по равнине.

Теперь ветер налетал сильными порывами, снег поднимался выше, закручивался, белые облака и вихри неслись над равниной.

Борис взбежал на пологий холм. На гребне холма ветер сбивал с ног. Снег, взлетая с холма, колол лицо Бориса.

В снежном тумане Борис увидел далеко впереди огоньки поселка.

Низко присев, Борис понесся вниз с холма. Он не видел снега под лыжами, не видел, где спуск становится круче. Внезапно земля уходила из-под ног, ноги выпрямлялись, сами собой, и Борис, сгибая колени, ловил убегавшую землю. Потом, когда склон кончился и лыжи, теряя скорость, понеслись по равнине, Борис выпрямился и снова побежал вперед. Наст не проламывался под горными лыжами, и бежать было легко. Ветер заглушал громкий шорох лыж. Колючие снежинки били Бориса по лицу.

Полчаса бежал Борис, ни разу не останавливаясь. Через полчаса он прибежал в поселок.

Он снял лыжи возле домика, где помещался телеграф, и взбежал на крыльцо.

Молоденькая телеграфистка в сером свитере и с мелко-мелко завитыми волосами неохотно оторвалась от книги. Не глядя на Бориса, она взяла у него бланк и прочла, беззвучно шевеля губами и ставя точки над каждым словом. Она не поняла смысла телеграммы и перечитала еще раз. Адрес не вызывал никаких сомнений, но самый текст телеграммы показался странным:

Андрей повредил ногу. Биться буду я.

Телеграфистка получила деньги, написала квитанцию и сердито стукнула печатью.

Выходя, Борис видел, как она достала из сумочки круглое зеркальце и подкрасила губы. Она оглянулась, и Борис улыбнулся ей.

Дверь захлопнулась с грохотом. Ветер бросил в Бориса целое облако взбесившихся снежинок.

Тем же путем Борис вернулся на туристскую базу. Метель замела следы, и стало так темно, что он едва не пробежал мимо дома.

Андрей спал. В комнате горел свет, но Андрей спал крепко. Он дышал ровно и негромко.

Борис разделся, потушил лампу и лег в темноте. Лицо его горело от ветра, в ногах чувствовалась приятная усталость, и хорошо было лежать на прохладной простыне в теплой комнате.

Борис улыбнулся и вытянулся, ногами натягивая одеяло. Он закрыл глаза и тихо сказал сам себе:

— Теперь спать…

Но он не уснул. Он лежал минут десять с закрытыми глазами, потом раскрыл их и стал смотреть в окно. Окно было темным, почти таким же черным, как комната. За окном бушевала метель. Твердые снежинки колотились о стекло, и то громче, то тише скрипели стволы высоких елей.

Борис перевернулся на другой бок и еще раз попробовал заснуть, но заснуть ему не удалось, и через несколько минут он лег на спину и раскрыл глаза.

Он думал о предстоящем бое.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Темные крыши домов с бесчисленными трубами казались силуэтами на фоне вечернего неба.

Из труб шел дым, и облака дыма просвечивали и розовели в лучах заходящего солнца.

Андрей не мог идти быстро. Он хромал и опирался на палку. Борис шел впереди Андрея и часто приостанавливался и ждал, пока Андрей поравняется с ним.

Было холодно. Пешеходы двигались поспешно, почти бегом. Трамваи и автобусы были переполнены. Андрей и Борис шли молча. Прохожие все время обгоняли их.

Летний стадион зимой — печальное зрелище. Скамьи на трибунах покрыты снегом, и снежные сугробы лежат в проходах. Снегом покрыты и беговые дорожки и теннисные корты — пустые квадратные ящики. Голые деревья негромко шуршат черными ветвями. Садовые скамейки свалены грудами. Какие-то доски торчат из сугробов посредине футбольного поля.

Неосвещенные окна строений тускло поблескивают в темноте, и помещения стадиона кажутся безжизненными и грустными среди снежных аллей пустынного сада.

Только в маленьком домике сторожа стадиона светятся три низких окошка, и их желтый свет мужественно борется с густыми сумерками зимнего вечера.

Андрей остался у ворот стадиона, а Борис пошел к сторожу за ключом от гимнастического зала.

Сторож стадиона, маленький сухой старичок, сидел за столом перед лампой, курил трубку и читал газету. На носу сторожа красовались очки в неуклюжей оправе из коричневой пластмассы, и лицо его было почти торжественно. Он читал известия из-за границы. За границей было все неспокойно, запутано, и ему казалось, что в газетных сообщениях таится некий скрытый смысл, и он хотел разгадать тайны международной политики. Спокойная профессия приучила его к долгим, неторопливым размышлениям. Он любил не спеша читать газету, не спеша думать.

Борис стукнул дверью. Старик недовольно нахмурился и обернулся, глядя поверх очков.

— Здравствуйте, Филипп Иванович! — сказал Борис.

Сторож встал и снял очки.

— Товарищ Горбов?..

— Мы приехали вчера. Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ Горбов. — Сторож протянул Борису руку.

Борис крепко пожал твердую старческую ладонь.

— Садитесь, товарищ Горбов, — сказал сторож. Он выбил пепел из трубки. — Что-нибудь случилось? Что? Почему вы приехали так скоро?

— Нет. То есть случилось, конечно, Филипп Иванович. Мы приехали вчера.

— То есть как это понимать — «мы»? Андрей приехал тоже?

— Да?

— Где же он?

— Он ждет внизу. Он болен. То есть он немного болен. Он повредил себе ногу.

— Что? Что такое? Как повредил ногу? Выступать-то он будет?

— Нет, Филипп Иванович, Андрей выступать не будет. Он здорово испортил ногу и по крайней мере на месяц вышел из строя. Или на полтора месяца. Он растянул связки. Мы даже думали сначала, что он разорвал связки, такое сильное было растяжение. Это чертовски обидно, и у нас рухнули все планы на отпуск. Мы думали, что Андрей отдохнет эти две недели перед соревнованием, а вес ему держать нетрудно. Там очень хорошо, и лыжи…

— Лыжи, лыжи, лыжи. Уж вы простите меня, товарищ Горбов, что я перебиваю вас, но, знаете ли, это большая неприятность, вся эта история с Андреем. Ах ты, господи боже мой! И виноваты вы, виноваты вы сами. Петр Петрович говорил же вам об этих лыжах. Он говорил вам, что это глупость ваши лыжи, и совсем не полезно для мышц. Я слушал, как Петр Петрович говорил вам… А когда вы уехали, Петр Петрович сказал мне: «Только бы они не сломали себе шеи с этими лыжами, Филипп Иванович!» Он так и сказал, товарищ Горбов, и вот вы приезжаете через шесть дней, и Андрей испортил себе ногу, и биться он не будет, и соревнование мы проиграем… Ах ты, господи боже мой!

— Все это, правда, очень неприятно, Филипп Иванович, но…

— Простите, товарищ Горбов. Уж вы простите, что я волнуюсь. Вы же знаете сами. Средний вес, так сказать, самое важное. Как получится в среднем, такой и исход соревнований. Теперь у них победа. Ах ты, господи! Поколотят они нас. Ведь поколотят? Обязательно победят они нас. Ну, кого мы можем выставить против Титова? Некого нам выставить!..

— Вы не совсем правы, Филипп Иванович…

— То есть как я не прав?

— С Титовым буду драться я.

— Вы?

— Конечно, я не уверен, но…

— Простите меня, товарищ Горбов. Я не знал… Однако…

— Дайте ключ от гимнастического, Филипп Иванович. Андрей, наверно, уже превратился в сосульку.

— Пожалуйста, товарищ Горбов. Прошу вас. Ах ты, господи боже мой… Однако…

— Если Петр Петрович приедет, скажите ему, что мы уже в гимнастическом.

— Хорошо, товарищ Горбов. Хорошо, голубчик мой. Хорошо.

Борис вышел.