Лев Гудков – Возвратный тоталитаризм. Том 2 (страница 28)
В этой группе «защищенных» преобладают категории населения, уже вышедшие из фазы активной социальной жизни: домохозяйки (59 %), не работающие и не ищущие работу (54 %), пенсионеры (45 %) или же – еще не вступившие во взрослую жизнь: учащиеся или студенты (49 %). В провинции (малых городах и селе) подобное сознание выражено сильнее, чем в столицах или крупных городах: 46 % против 34 % и 40 % – в Москве и крупных городах. И это не случайно: именно в социальной среде, испытывающей быстрые процессы изменения, усложнения социальных отношений, чаще возникают конфликты и напряжения, связанные с правовой неопределенностью, часто намеренной, служащей основанием для административного и судейского произвола.
Увереннее всех чувствуют себя те, кто воплощает в себе «силу закона», кто идентифицирует себя с ним (и присваивает в собственных интересах его возможности), кто сам принадлежит к «силовым структурам»: военнослужащие и милиция – 62 %. Напротив, среди руководителей предприятий и организаций таковых всего 31 %, среди предпринимателей, наиболее уязвимой для административного произвола социальной категории населения, еще меньше – 25 % и т. д.
Все остальные чувствуют себя в социальном и правовом плане весьма неуверенными, уязвимыми и хронически фрустрированными, что косвенно отражается в сознании того, что всякий человек в любой момент может стать объектом уголовного или административного преследования за реальное или вменяемое правонарушение.
Как вы считаете, можно ли жить сейчас в России, не нарушая закона?
Объяснения, почему собственно граждане не чувствуют себя в правовом пространстве, не верят в силу закона, не чувствуют себя находящимися под его защитой, абсолютное большинство опрошенных людей дает, почти не затрудняясь в поиске необходимого мотива (
Почему в России нельзя жить, не нарушая закона? Какие из приведенных ниже мнений ближе к вашему собственному?
Чувствуете ли вы себя под защитой закона?
Почему вы не чувствуете себя под защитой закона?
Получается, что, по мнению россиян, состояние законодательной базы или сама практика правоприменения порождают ответный правовой нигилизм и пренебрежение законами, причем в первую очередь он порождается именно теми, кто воплощает в своем должностном статусе авторитет государства и авторитет закона, «властями». Проблема в массовом сознании оказывается нерешаемой, поскольку суд защищает государство от гражданина, а должен был бы поступать прямо противоположным образом (
Другими словами, две трети российских граждан не считают судебную власть в России самостоятельной, независимой от исполнительной власти (российский парламент граждане тоже рассматривают как зависимую и подконтрольную президенту структуру, в значительной степени именно поэтому лишенную уважения и авторитета).
Чьи интересы защищает суд?
(1. «Как, по вашему мнению, суд в России прежде всего должен стоять на страже интересов государства или законных прав гражданина?»
2. «А в действительности суд в общем и целом стоит на страже интересов государства или на страже законных прав гражданина?»)
Как вы считаете, является ли сегодня судебная власть в России независимой от других ветвей власти?
Преступления или правонарушения со стороны властей становятся поводом (или оправданием) для нарушения законов обывателями и вместе с тем являются для людей источником постоянной, непреходящей внутренней неуверенности и чувства опасности, угрозы, незащищенности жизни (
Кто, по вашему мнению, в России чаще нарушает законы?
Наиболее часто выбираемым ответом является «практически все» (37 %; а вместе с ответом «рядовые граждане», суммарная доля подобных мнений достигает 39 %). В сумме первый и второй варианты ответов даны почти двумя третями респондентов (63 %), что означает: в сознании населения практически разрушена граница между «законным» и «незаконным» поведением. Это означает, что «нарушением закона» является не преступление как таковое (нарушение объективности права), а лишь
Правовой нигилизм снимает ответственность с граждан за соблюдение законов и подрывает легитимность государства, настаивающего на том, что оно является источником и гарантом соблюдения права. Убеждение во всеобщности нарушения законов уничтожает смысл различения законопослушного и криминального поведения, или, точнее, сводит его в массовом сознании к неартикулируемым правилам обычного права или нравам данного сообщества, живущего «по понятиям»[112]. Это наиболее серьезное поражение правового сознания, поскольку оно исходит из убежденности в наличии зависимого и несправедливого суда.
В массовом сознании сохраняются травматические следы распада советской системы, не восполняемого новым порядком, который значительной частью общества не воспринимается как принципиально «новый», а скорее как деградация или дефектная модификация старого. Если у молодежи возникает хрупкое ощущение, что постсоветское общество принципиально отличается от прежнего, то у людей пожилых преобладает точка зрения, что постсоветское развитие – это аномический процесс разложения старого государственно-общественного устройства, не компенсируемого новыми и позитивными образованиями и структурами. Поэтому в ответах на вопрос: «Как вы думаете, нарушений закона в России за последние годы стало больше, меньше или ничего в этом отношении не изменилось?» – большинство опрошенных (51 % в 2010 году и 53 % в 2012 году) заявили, что правонарушений в последние годы стало больше, чем «раньше» (о том, что их стало «меньше», сказали лишь 12 и 11 % соответственно), и 30–31 % респондентов (не столько реалистов, сколько пессимистов) полагали, что ситуация в этом плане за последние годы принципиально не изменилась.
Хотя негативные явления в практике судебной работы накапливаются годами, если не десятилетиями, общественным мнением они начинают осознаваться, а тем более артикулироваться лишь в условиях обозначившегося кризиса опорных государственных институтов, размывания нормативно-правового сознания граждан, на фоне падения легитимности властных структур. Общая дезорганизация социального порядка и трансформация институциональных структур вызвала в общественном сознании представление о росте преступности (что не подтверждается данными официальной статистики правонарушений[113]) и об общем ослаблении нормативной системы общества.
Как вы думаете, нарушений закона в России стало больше, меньше или ничего в этом отношении не изменилось?
В оценках изменений соблюдения законов преобладают ответы «стало больше» в сравнении и с доперестроечными временами, и с первыми годами путинского правления. Речь в данном случае не может идти об адекватной оценке «больше / меньше», поскольку общественное мнение по определению профанно, неспециализировано и некомпетентно, не располагает реальной статистической информацией. В пространстве публичности такие темы у нас практически не дискутируются. Поэтому речь идет, прежде всего, о сознании остроты проблемы и нестерпимости подобного состояния права в обществе, об изменении отношения людей к нему, и как следствие – деморализации сферы или системы социального контроля.
Ответы «стало меньше» и «ничего не изменилось» чаще дают именно самые молодые люди (в 2012 году среди респондентов в возрасте 18–24 лет так считали соответственно 16 и 35 %). Напротив, реже всего подобные ответы давали пожилые респонденты (9 и 27 %), обладающие памятью о ситуации в прошлом и возможностью судить об изменениях на основе своего жизненного опыта. Другими словами, оптимизм молодых – не более чем декларативная возрастная ценностная установка, выражение общей лояльности путинскому режиму, характерной для молодежи, дистанцирование от недовольного большинства, а не констатация фактического положения дел. Примечательно, что уровень образования, а значит, ресурсы информированности, способности к анализу и осмыслению не играют для этих оценок какой-либо роли; распределение мнений примерно одинаково в разных образовательных группах. Среди сотрудников правоохранительных органов и военных доля «оптимистов» («стало меньше») вдвое выше среднего (23 %), а 40 % опрошенных из этой группы считают, что за последние годы ничего не изменилось. Удельный вес негативных высказываний в этой категории опрошенных самый низкий среди всех других групп (37 %). Это едва ли должно вызывать удивление, поскольку говорит лишь о характере корпоративных интересов работников правоохранительных органов и силовых ведомств и высокой степени профессиональной солидарности.