Лев Гудков – Возвратный тоталитаризм. Том 2 (страница 23)

Второй и третий пункт раскрываются как осознание действующим имеющейся у него (или у них, у акторов) в наличии власти распоряжения благами (или отсутствия таковой). Эта власть может описываться в понятиях средств и объема возможного принуждения (самого действующего или им – других, с которым он взаимодействует) в ситуациях распоряжения благами или производственными квалификациями тех, с кем он вступает во взаимодействие. Следовательно, эта власть предполагает различные оценки эффективности данного рода принуждения (в сравнении с каким-то их возможным набором) или оценки права распоряжения «для целей получения дохода или заработков внутри данного хозяйственного порядка». Таким образом, классовое положение или «класс» означают, в интерпретации Вебера, фактически только наличие равных (или схожих) «типичных» интересов действующего, то есть характеристику обстоятельств, в которых данный индивид находится одновременно с многочисленными другими действующими субъектами[80]. Но интересы сами по себе еще не образуют воспроизводимых социальных форм – это лишь модальное поле возможностей, ограниченных «законом предельной ценности». Но не только. Вебер во всех случаях подчеркивает значимость права распоряжения при доступе к благам или связанным с их получением социальным ресурсам. А это значит, что «право распоряжения», в свою очередь, обусловлено или ограничено силой других институтов – права, суда, обычаев, понятий «справедливости» и пр.

Из этой посылки вытекает, что социальная морфология – появление устойчивых, то есть воспроизводящихся во времени (в пределе сохраняющихся при смене поколений, а стало быть – независимых от персонального состава включенных в эти отношения людей) социальных форм – обусловлена не дифференциацией доходов, а воздействием неэкономических институтов, придающих смысл различным социальным взаимодействиям участвующих в них лиц, наделяющих их культурным значением[81].

Сами по себе эти институты «трансцендентны» экономическим отношениям, их смысловой генезис и ценностная значимость не порождаются обменными отношениями и никак не определяются экономическими интересами. Мотивации действующих субъектов (в рамках значимых норм и правил этих институтов) – не стремление к заработку или калькуляция прибыли, они лежат в совершенно другой плоскости социальных отношений. Их смысловой генезис (включая и семантические ресурсы действий такого рода) укоренен в различных пластах исторически обусловленных значений (верованиях, коллективной памяти, представлениях о сакральном, священном, высоком), определяющих, оправдывающих или легитимирующих позиции различных групп в социуме[82]. Будучи ценностно-нейтральными, рациональные экономические отношения могут оказаться под влиянием тех или иных идеологических представлений, политических пристрастий, убеждений, подвергнуты деформациям под воздействием этических взглядов или мнений авторитетных обладателей «Культуры», быть санкционированы религиозными ценностями. Устойчивость социальных взаимодействий задана внеэкономическими факторами – прежде всего значимостью их субъективных смыслов, которые обладают особой властью или проявляются как основания влияния, господства, авторитетности тех, кто выступает от имени этих смыслов или репрезентирует эти основания. Власть означает шансы и способность проведения актором своей воли внутри социального отношения, даже вопреки противодействию или сопротивлению других, при этом то, на чем базируются сами эти шансы в каждом случае, не столь важно для сути самого понятия «власть», поскольку они принципиально разные[83]. «Власть» не следует отождествлять с физическим или психологическим насилием, принуждением (последнее – лишь крайний, обессмысленный, вырожденный случай власти). Более существенным для понимания природы власти оказывается признание особых качеств, способностей, достижений претендующего на авторитет и уважение со стороны окружающих. Такими качествами могут быть и личные виртуозные достижения политических демагогов или достижения в сферах образно-символической экспрессии (в искусстве, музыке, спортивном мастерстве, в ремеслах и т. п.), в производстве знания или же это военная доблесть, компетентность специалиста (врача, инженера, юриста, чиновника), отвага и опыт путешественников, но также и «ведомственная харизма» занимающего высокие социальные позиции функционера, квалифицированная церковью или религиозным сообществом «святость» священников (не только как аналог бюрократической «компетенции», но и как персональное мастерство проповедника), признание педагогических умений и способностей учителя, владение техникой психологической помощи или душевного спасения, разгрузки от травматических переживаний, дар сексуальных и других наслаждений и прочее, и прочее, короче, все, что определяет престиж, признание и особое отношение к тем, кто обладает этими способностями или характеристиками. Но это может быть и традиционный авторитет (не личный, а санкционируемый институциональной инерцией, давностью и безальтернативностью институциональной системы или традицией и обычаем, страхом), независимо от личности занимающего высокое положение функционера[84]. Как бы ни различались сами по себе смысловые основания этого авторитета, престижа, «чести», именно признание их значимости, «авторитетности», требующих уважения в любом случае, безотносительно к моральным и личностным качествам функционера, носителя статусного авторитета, обладателя знаков «чести», задает параметры того, что может быть названо отмеченным «социальным положением» или «позицией», а значит, специфического набора социальных ролей, действий, вытекающих из характера «статуса». Поэтому функции статуса, занимаемого или присваемого индивидом или группой, с которой индивид себя отождествляет, не ограничивается утилитарными расчетами и целями. Экономика здесь выступает лишь посредником тех ценностей, которые наделяют соответствующие позиции смыслом и значением. А потому сами по себе градации образования или доходов не имеют смысла, если не развернуты их ценностно-символические значения – то, что люди связывают с ними (противопоставляя обладателей этих социальных предикатов их не имеющим).

Если принять веберовский тезис о взаимосвязи понятий «класса» и «рыночной экономики», то отсюда логически следует заключение: понятие «класс» не может быть использовано в качестве преимущественного основания для социальной морфологии. Морфологическое членение общества со всей непреложностью предполагает (в современных условиях) наличие тех институтов, без которых рыночная экономика не работает: представительской политической системы, относительно свободной деятельности и конкуренции партий, репрезентирующих проблемы, идеи, интересы отдельных групп населения, определяющих в случае успеха цели национальной политики (развития) и контролирующих через парламент, свободную прессу и сферу публичности (общественного мнения) исполнительную власть. Другими словами, говорить о классах невозможно (бессмысленно) без учета значимости независимого суда и наличия автономного от исполнительной власти права, автономной, то есть независимой от других сил юридической корпорации, обеспечивающей права частного человека, идет ли речь о бизнесмене или наемном работнике. Вне этой системы институтов о социальной структуре речь не может идти. В противном случае можно или, точнее, нужно, приходится говорить только о статусной иерархии[85].

Для работы с такими значениями Вебер вводит понятие der Stand – сословие, социальное положение.

Как и в других случаях, Вебер в своей работе остраняет, инструментализирует социально-историческое содержание этого термина, постепенно генерализуя его до понятия «значимый социальный статус»[86]. «Множество людей, <…> судьба которых не определяется шансами собственной оценки благ или работы на рынке (как, например, рабов), не являются в техническом смысле “классом”»[87]. Их положение должно описываться в категориях принадлежности к «сословию» или как характеристики определенного «статуса» (der Stand)[88]. «Сословия, в противоположность “классам”, обычно являются общностями [Gemeinschaften. – Л. Г.], хотя часто они имеют аморфный вид»[89]. «Классовое положение укоренено в “экономическом порядке”, “сословное” – в “социальном порядке”, то есть в распределении авторитета, престижа, власти, обусловленной и легитимируемой своеобразной “честью” (die Ehre)»[90], их обладателей, «оправдывающей их высокие позиции в социальной иерархии»[91]. «Можно, очень сильно упрощая, сказать: “классы” членятся по отношению к производству и приобретению “товаров” и “благ”, “позиция” (Stand) – по отношению к принципам потребления благ в образе специфического “стиля жизни”»[92]. «Рынок и экономические процессы на нем не признают никаких принципов “взирая на личность“: на рынке господствуют лишь “деловые” интересы. Рынок ничего не знает о “чести”. Напротив, статусный порядок есть нечто прямо противоположное: здесь социальная дифференциация и членение различных форм социального взаимодействия происходит в соответствии с представлениями о “чести”, уважении других к обладателю статуса и статусным или сословным характером уклада жизни [образом, ведением жизни – Lebensführung. – Л. Г.]»[93]. Таков, например, профессиональный статус специалиста или позиция чиновника, которые всегда связаны с социальной честью (престижем, авторитетом, придаваемым символическим авторитетом государства). «Честь» в данном случае – проекция значений коллективного целого на занимающего некий статус (без индивидуации, без ценностей субъективности).