Лев Гудков – Возвратный тоталитаризм. Том 1 (страница 91)
В Москве доля тех, кто считает, что жизнь оказалась лучше, чем они рассчитывали 10 лет назад, в 8 раз выше, чем удельный вес москвичей в населении страны в целом: 43 и 7 %, соответственно. Но здесь и поляризация противоположных оценок выражена гораздо сильнее, чем скажем у сельчан: 43 и 27 % в Москве и 33 и 37 % в селе; у людей с высшим и самым низким образованием аналогичные показатели составляют 41 и 28 % и 33 и 35 %. Представители директорского корпуса, чиновники высокого ранга и предприниматели оценивают свое нынешнее положение как «лучшее», по сравнению с тем, чего они ждали в годы перестройки или 1990-е годы (удельный вес положительных ожиданий превышает отрицательные в 2,5–3 раза для руководителей и в 1,5 раза для предпринимателей; обратное соотношение отмечается у пенсионеров, низкоквалифицированных рабочих). Интенсивность недовольства растет по мере снижения уровня урбанизированности и образования, а также по мере старения населения (
Назовите все области жизни, в которых вы, по вашему мнению, достигли определенных успехов. На достижение успехов в каких из этих областей вы собираетесь сосредоточить свои усилия в ближайшие годы?
Интенсивность недовольства настоящим растет по мере снижения уровня урбанизированности и образования, а также по мере старения населения, то есть там, где реформы либо не изменили прежней системы отношений, либо она распалась, а новой не возникало, либо у этих групп оказалось недостаточно ресурсов для установления новых отношений (а скорее всего, по совокупности этих обстоятельств), доминируют разочарование и пессимизм в отношении будущего, или еще точнее – там нет представлений о будущем, нет времени, а есть лишь монотонное повторение настоящего, рутинное «и так далее».
Недовольство настоящим оборачивается ностальгией по прошлому, жалобами на то, что нельзя повернуть назад, заклинаниями, что лучше бы все оставалось таким, каким было в годы застоя, сожалениями, что события пошли тем путем, каким они развивались начиная с 1985 года. Главные аргументы в пользу того, чтобы все оставалось таким, «как было», сводятся к следующему: «
По мнению значительной части опрошенных, главное, что в итоге ушло, —«предсказуемость» жизни, «порядок», а именно этого, как и «финансового благополучия, денег, богатства», больше всего жаждет преобладающая часть российского населения. Уровень коллективных событий никак не контролируется отдельным человеком, а потому оказывается сферой различного рода мифов, проекций, предрассудков, иллюзий и упований. Здесь невозможны никакая рационализация и коллективная солидарность взаимодействия, общие акции и планируемые цели. Но они и не предполагаются теми, кто хотел бы возвращения советских времен (среди опрошенных их чуть больше трети – 34 %, но среди людей старше 65 лет – 55 %, малообразованных – 40 %, деревенских жителей – 39 %, безработных – 41 %, тех, кому денег не хватает на покупку одежды или продуктов питания – 45 и 54 %). В психологическом плане это массовое проявление «слабого Я», компенсирующего свою зависимость от внешних обстоятельств мечтаниями и переживаниями иллюзорного прошлого.
В сравнении с тем, что вы ожидали в конце 1990 – начале 2000-х, ваша жизнь стала…
Напротив, те, кто не хотел бы возврата в недавнее, доперестроечное прошлое (а их почти половина – 46 %), подчеркивают вечный дефицит советского времени (28 %), невозможность заработать и занять достойное место в обществе, в соответствии со своим трудом и усилиями (19 %), культурный и информационный диктат, изоляцию страны (16 %), постоянное давление государства на интеллектуальную и частную жизнь граждан. Но чаще претензии к советской власти выдвигают именно те группы, которые сегодня располагают большими социальными и культурными ресурсами (образованием, профессиональной квалификацией, высоким социальным статусом, доступом к информационному многообразию, молодостью, преимуществами жизни в центрах социальной жизни, мобильностью, иностранными языками), позволяющим им существовать относительно независимо от власти и ее бюрократического порядка оценки достижений.
Декларативная «ностальгия» оказывается условием критики настоящего положения вещей и обращена к политике властей, но она не предполагает изменения настоящего. В этом плане ностальгия (как и необоснованные «надежды») оказывается одним из модальных компонентов определения настоящего времени, его ретроориентированной конструкции, а не самостоятельным вектором времени, не традиционализмом.
Российское общество в целом согласно, что «произошли большие изменения со времен перестройки» (так считает 71 %). Однако даже это абсолютное большинство не настаивает, что речь идет о радикальной смене системы. Особо впечатлившие людей в России изменения примерно за первые 10 лет (1993–2003) годы: обнищание, угроза безработицы и появление богатых людей, рост коррупции и проявления безвластия, ослабление единства страны, свобода высказываться и пользоваться информацией.
Самым важным из изменений оказываются негативные явления: падение уровня жизни на фоне исчезновения дефицита (на протяжении 1994–2009 годов эту позицию отмечало 81–86 % опрошенных, то есть фактически «все»), «ослабление России» (73–77 %), «безработица и страх потерять работу» (76 %), «рост анархии, коррупции, произвола» (67–76 %).
Единственным позитивным исключение в этом ряду оказывается «исчезновение дефицита» и появление товарного изобилия (75–79 %). Напротив, то, что является непременным условием свободы, а именно: политические и экономические права, неприкосновенность частной жизни, усиление мобильности, разнообразие потребления – признается существенным, но не столь уж важным и поражающим воображение обстоятельством. Перспектива стать собственником или завести собственный бизнес привлекала далеко не всех (после первого периода воодушевления), часто бизнесом начинали заниматься вынужденно, в силу обстоятельств, а не потому что людей притягивали возможности риска, самостоятельности, обогащения и т. п.
Политические и религиозные свободы, а также возможности «жить, не обращая внимания на власти», «выезда за границу», перспектива «открыть свой бизнес» ценятся самыми обеспеченными респондентами, занимающими высокие статусные позиции, принадлежащими к высокодоходным группам (в двух верхних доходных группах высокую оценку этим возможностям дают уже 65–70 %, хотя и в нижних группах, где «денег не хватает на питание», доля таких ответов достигает 59 %). Выше, чем в среднем, эти свободы ценятся среди студентов, специалистов, предпринимателей и тому подобных социальных категорий населения, которые могли бы при благоприятных условиях стать «средним классом» или «протоэлитой», но вряд ли станут.
Собственно идеологические обстоятельства – «крах и исчезновение коммунистической идеологии» волнуют людей куда меньше: их отмечают среди важных изменений лишь 36 %. А это значит, что роль культурных и идеологических ресурсов в конституции времени невелика, по крайней мере, подобные факторы характеризуются низкой интенсивностью значения. В результате в обществе нет специфических различий в представлениях о «национальном будущем» страны, о том, какая система будет доминировать через некоторое время: мнения разделись практически по третям, что, при высокой доле затруднившихся с ответом (25 %), свидетельствует о слабой значимости всего поля возможных взглядов. Люди легко включают воображение, если речь идет о привычных силовых акциях российских властей и использовании военной силы против соседей или мятежных провинций внутри России, как это происходит на Северном Кавказе или как это было в конце советской власти в Прибалтике, в Азербайджане или в Грузии. Им несколько труднее представить себе ситуации массовых, то есть масштабных, кровопролитных столкновений и погромов на национальной почве или подавление массовых волнений, бунтов, социальных взрывов протеста, но это все же возможно, поскольку укладывается в привычную логику поведения государства и есть сравнительно недавние примеры подобной политики[359].