Такая структура определений реальности объясняет то обстоятельство, что, вопреки ухудшению качества жизни, в ответах респондентов (декабрь 2017 – январь 2018 года) преобладают такие эмоциональные характеристики своих повседневных настроений, как «ровное», «спокойное» состояние (64 % опрошенных); кроме того, 12 % респондентов отличает полная удовлетворенность своей жизнью, оптимизм (преимущественно такие ответы дают молодежь и чиновники). И лишь 21 % опрошенных жалуются на хроническую депрессию, страх или внутреннюю подавляемую агрессию и неприязнь к окружающим; среди них больше людей пожилых, жителей малых городов и сел (рис. 21.1–24.1). Если материальное положение ухудшается, реальные доходы падают, то они падают у «всех», образующих не просто социальную среду, но и референтное окружение и основания для самооценки респондента. Недифференцированность этой системы референции не порождает значительных поражений в индивидуальных самооценках. Такое положение вещей является отражением одномерности «общества», отсутствия авторитетов и образцов, доступных для подражания. В роли последних выступают либо масскультурные, массмедийные образцы (с соответствующими разрывами дистанций и модусами идентификации), либо положение столь же далеких «других»: власти (региональной, центральной), олигархов, социально чужих и дистанцированных. А это значит, что идентификационные образцы, воспроизводимые институциональными средствами, контролируемыми путинским режимом, не допускают групповой дифференциации, спецификации применительно к интересам и ценностям, идеям отдельных групп. Поэтому нет (они подавлены и стерилизованы) более сложных форм горизонтальной коммуникации «нового» типа, межгрупповых образов и отношений, нет образцов идентичности, которые Э. Паин записывает за «гражданской нацией». В итоге возникают лишь вертикальные связи между транслируемой государственной «коллективностью», спускаемой «сверху», и партикулярностью очень ограниченных по радиусу значимости образцов идентичности для «ближнего круга» («совсем своих»).
Рис. 20.1. Как вы оценили бы в настоящее время материальное положение вашей семьи?
Рис. 21.1. Какое из приведенных ниже высказываний более соответствует сложившейся ситуации?
Описанное распределение мнений примерно соответствует оценке материального положения семьи, пониманию ее ресурсов, устойчивости, возможностей или надежд на улучшение жизни, страх перед непредвиденными ситуациями или угрозами. Как говорят сами респонденты, за 2017 год материальное положение их семьи осталось «прежним», не изменившимся в ту или иную сторону (59 %); «ухудшилось» – у 27 %, «улучшилось» – у 13 %. Но оцениваемая «в целом» жизнь семей респондентов, по их мнению, за этот же период стала «лучше» – у 19 %, «хуже» – у 27 %, «не изменилась» – у 52 %. Через год все будет примерно так же, ничего не изменится (считают 50 % респондентов), будет «лучше» – 27 %, будет «хуже» – 16 %.
Почти 30 лет систематических замеров психологических характеристик респондентами своего состояния и состояний окружающих людей (1989–2018) позволяют говорить о хроническом преобладании негативного фона восприятия происходящих событий. Сумма показателей «ресентимент, агрессия» и «депрессия, астения» составляет в среднем за все годы наблюдений 61 % всех высказываний опрошенных (рис. 23.1). Максимум негативных переживаний приходится на 1998–1999 годы; именно тогда 90 % опрошенных говорили о депрессии и фрустрации, охвативших окружающих их людей – близких, коллег по работе, членов семьи, друзей; минимумы негативных высказываний фиксируются в 2007 – первой половине 2008 годов (до кризиса) и в период патриотической эйфории 2014–2015 годов (тоже до падения доходов и обесценивания рубля).
Рис. 22.1. Как вам кажется, какие чувства проявились, окрепли у окружающих вас людей за последние годы?
Однако такое сочетание астении, безнадежности, фрустрации и агрессии («синдром заключенного», по Б. Беттельхайму[80]) респонденты приписывают главным образом окружающим людям, а не себе[81]. Свое же собственное состояние представляется им не таким депрессивным, как у других[82]. Нормы, определяющие специфический характер проективного обобщения (при восприятии массовой жизни), заставляют респондентов оценивать происходящее в стране или жизнь окружающих более негативно, чем свою собственную жизнь в настоящем. Важно, что в конструкцию такого обобщения не входят компоненты идеологической коллективности, заданной специальными институтами, ассоциируемыми с властью, системой господства. Поэтому негативные оценки (другими словами, массовый опыт частного существования в прошлом) сильнее проявляются у людей старшего возраста, особенно в провинции – в селе или малых городах, в низовых слоях средних и крупных городов. Всякий раз при таком видении включаются представления об атомизированных индивидах или фрагментированных малых группах, иногда предполагающих оппозицию «мы – они», «обычные люди – начальство».
Рис. 23.1. Какие чувства, на ваш взгляд, окрепли за последнее время у вас лично?
На этом фоне кажется явным противоречием, даже парадоксом, преобладание позитивных ответов в таком роде: «В будущем году все будет лучше, чем в прошедшем» (рис. 25.1). Такие установки как бы не согласуются с отсутствием уверенности в завтрашнем дне, характерным для большей части опрошенных. Это превышение «оптимистических» ожиданий над «пессимистическими» носит постоянный характер, хотя само превышение невелико. Надежды «на лучшее» не просто выражены сильнее, чем другие установки, они функционально дополняют восприятие текущих событий, они встроены в структуру понимания реальности, отношения к происходящему. Природа этих «надежд», точнее, иллюзий, другая, чем обычное практическое и рациональное поведение, базирующееся на трезвом учете своих возможностей, ресурсов и средств решения постоянно возникающих повседневных задач, удовлетворения материальных интересов. Эти «надежды» устойчивы, поскольку они слабо зависят от внешних факторов, от текущих событий и, соответственно, от колебаний настроений респондентов. В отличие от более приземленных ответов о «чувстве уверенности в завтрашнем дне»[83], они не связаны с практическим действием. Такой тип установок можно назвать «авось-сознанием». Это не фатализм, а неспособность к рационализации времени и собственного поведения, обусловленные крайней ограниченностью ресурсов семьи у большей части населения и низким уровнем доверия, как межличностного, так и, в еще большей степени, институционального, не позволяющим планировать свое будущее и контролировать инвестиции в «себя» и своих детей (рис. 26.1–27.1, табл. 42.1–43.1). В свою очередь, такое положение вещей объясняется отсутствием или, более мягко, слабым развитием институциональной системы, ориентированной на нужды и интересы граждан, гражданского общества, примитивностью социальной системы, то есть инерцией тоталитарного общества-государства.
Рис. 24.1. Каким для вас будет наступающий год по сравнению с минувшим?
Смысловой горизонт существования респондентов, предельно ограниченный в 1990–1991 годы имеющимися в их распоряжении ресурсами, постепенно расширялся к концу десятилетия; после начала реставрации централизованного управления он остается стабильным на протяжении всего путинского правления. Если в момент развала советской системы почти четыре пятых опрошенных пребывали в состоянии дезориентированности и растерянности, то с середины 2000-х годов ситуация изменилась: число «дезориентированных» заметно сократилось до чуть больше половины опрошенных, а к 2014 году (пику коллективной эйфории) – до 44 %; напротив, доля тех, кто считал, что они могут планировать свою жизнь «на ближайший год-два», увеличилась с 17 % в 1990 году до 38 % к 2017 году; доля «полных оптимистов», готовых рассчитывать свою жизнь на «много лет вперед» в сочетании с более реалистичными «оптимистами» (планирующими «на пять-шесть лет»), выросла в сумме – с 4 до 19–21 % ко второй половине 2010-х годов. Напротив, доля «растерянных» россиян («не знающих, что с ними будет даже в ближайшие месяцы», вместе с множеством «затруднившихся с ответом») сократилась с 79 до 43 %. Другими словами, массивы адаптировавшихся к социальной реальности установившегося авторитарного режима и дезадаптированных сравнялись уже к середине 2000-х годов, хотя само равновесие было еще очень неустойчивым. После кризиса 2008–2009 годов соотношение «уверенных в себе» и «тревожных» респондентов, составлявшее долгое время примерно 1:2, сменилось в 2017 году положительным трендом (табл. 43.1). Фактором роста чувства удовлетворенности жизнью, спокойствия и уверенности (в том числе, вторичным образом, и в самом себе) являются не собственно изменения доходов (или не только они), но возвращение к давней модели власти, «освобождение» от неопределенности индивидуального выбора, знакомые рамки административного управления.
Рис. 25.1. Чувствуете ли вы уверенность в завтрашнем дне?
Рис. 26.1. Вы смотрите в наступивший год с надеждой, с неуверенностью или с тревогой?
Безосновательные «надежды» или утопизм массовых ожиданий являются оборотной стороной глубоко укоренных в русской культуре, а потому кажущихся «иррациональными» государственно-патерналистских ориентаций. В обычной жизни они практически не осознаются, выступая как априорные, «само собой разумеющиеся» представления о власти, своего рода метафизика традиционалистского или архаического понимания государства, его обязанностей заботиться о народе. Функция таких убеждений заключается в том, чтобы нейтрализовать хронически негативный опыт повседневности, преобладающий в общественном сознании, путем переключения оценок настоящего времени и практического положения в другой план, в условное время «желаемого» или «уповаемого» состояния, перевести воображаемые результаты своего возможного действия в модальность «отложенного удовлетворения». Это соединение настоящего и ожидаемого времени удовлетворения и есть механизм «русского терпения», рациональность пассивного выживания, кристаллизованный коллективный опыт насилия.
