Лев Давыдычев – Лелишна из третьего подъезда (страница 20)
Наступала тишина.
Тишина наступала.
И в тишине звучал слабый голос:
— Пой… те…
И что бы вы думали?
Папа говорил:
— Это возмутительно! — и уходил на кухню.
Мама восклицала:
— За что нам такое наказание? — и шла за ним следом.
Бабушки брали в руки носовые платки, вытирали друг другу слёзы и начинали:
В глазах злой девчонки появлялся злой блеск.
— Громче! — сипела она. — Веселее!
И бабушки, утерев друг другу слёзы платками, продолжали, притопывая:
И пили валерьяновые капли.
А Сусанна закрывала глаза и звала:
— Моя милая мамочка…
— Что, детка? — ещё из кухни испуганным голосом спрашивала мама и бежала на зов любимого ребёнка.
— Мне плохо, мамочка.
— Что тебе нужно, миленькая моя?
— Не знаю.
— Ну, скажи, золотце. Я всё для тебя сделаю.
— Не знаю.
— Ну, вспомни, золотце…
— Не знаю.
— Помяукай! — шёпотом подсказывали бабушки. — Помяукай!
— Мяу…— неуверенно начинала мама. — Нет, не могу!
— Как мне плохо… — сипела Сусанна, сквозь опущенные веки внимательно следя за мамой.
— Мяукай! — сквозь зубы приказывали бабушки.
— Мяу… — неуверенно начинала мама, и губы злой девчонки вытягивались в улыбочку. — Мяу! Мяу! — уже громче продолжала несчастная мама.
— А он пусть лает, — бабушки кивали на дверь в кухню, где спрятался папа.
Мама открывала дверь в кухню и грозным шёпотом произносила:
— Ребёнку, нашему ребёнку плохо, а ты ничего не хочешь сделать. Тебе трудно немного полаять?
— Но ведь это непедагогично, — шептал папа.
— А если ребёнок умрёт, это будет, по-твоему, педагогично? Лай! Мяу, мяу, деточка! Лай!
— Гав… гав… — покраснев от стыда и непедагогичности, тихо отвечал папа. — Гав… гав…
— Громче! Она не слышит!
— Гав! Гав! Гав!
— Мяу, мяу! Деточка, ты слышишь?
А деточка смеялась, кричала радостно и хрипло:
— Ещё! Ещё! А где курочки? Где курочки?
— Здесь мы! — отвечали бабушки и начинали: — Куд-куда! Куд-куда!
— Мяу! Мяу!
— Гав! Гав!
(От злости я сломал уже несколько карандашей. Когда книгу будут печатать, я попрошу, чтобы эти места напечатали разными шрифтами. Как карандаш сломается, так тут и сменят шрифт.)
— Ещё! Ещё! — приказывала Сусанна, хлопая в ладоши. — Теперь ты будешь собакой, он — кошкой, а вы — поросятами!
Наступила тишина.
Тишина наступила.
Взрослые смотрели друг на друга, словно спрашивая: «Неужели перенесём и это?»
И отвечали друг другу: «Не знаю».
Сусанна закрывала глаза и — хлоп на спину.
Первым не выдерживал папа, он кричал:
— Мяу! Мяу!
— Гав! Гав! — отвечала мама, а бабушки, обливаясь слезами и разливая валерьяновые капли, хрюкали.
И все смотрели на единственного, необыкновенного, любимого, с музыкальными способностями ребенка и ждали, что будет.
А он — выпороть бы его хоть один раз! — лежал не двигаясь, всем своим видом говоря:
— И не стыдно вам? Не можете рассмешить больную! Разве так надо смешить? Докажите мне, что любите меня!
— Ей опять плохо, — в страхе шептала мама и начинала: — Мяу! Гав! Гав! Мяу!