Лев Данилкин – Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года (страница 72)

Такой Гагарин – невеселый и ненаходчивый, путающий ударения в словах – сегодня выглядит крайне непривлекательно. Начинаешь сомневаться в его речевой компетентности – и вообще в способности адекватно слышать, что он сам говорит; и правда, если вспомнить, иногда он становился страшным занудой и изъяснялся тяжеловесными, театральными, выспренними, с претензией на глубину, замечаниями. “Да, – задумчиво сказал Гагарин, – вот как раз на тишину время труднее всего найти. А она ведь союзница многих добрых дел и начинаний” [53]. “Вот и получается, что мы гости на Земле: пришел и ушел. Как те звездочки, что «падают» в августе: чирк – и нет. A мы еще ссоримся, затеваем драчки, треплем друг другу нервы, укорачиваем и без того эту удивительную и короткую жизнь. Мало того – войны затеваем, чтобы уничтожать друг друга. Мы же гости на Земле, – как-то нежно и утвердительно повторил он, – и должны делами… <…> продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям…” [54]. “Иногда я целиком отдавался тишине, какую даже трудно представить. Я всегда любил тишину. Тишину раздумий, тишину труда. Жаль, что в наш энергичный двадцатый век мы все меньше обращаемся к ней, к тишине!” [55]. И ведь все эти псевдоглубокомысленные, явно почерпнутые из советской беллетристики фразы он произносит даже не с трибуны, а в частных разговорах, с друзьями.

Добавьте к этим “философствованиям” другую черту его речевого портрета – постоянные шутки и “розыгрыши”, остроумие которых остается под большим-большим вопросом. Добавьте экстраординарную соматическую – наводящую на мысль о том, что, возможно, лучше всего было бы рассматривать этого человека через оргстекло, – подвижность. Может быть, на самом деле Гагарин вовсе не был таким уж привлекательным, каким пытался представить его официальный советский канон?

Может быть.

Возвращаясь к пресс-конференции в Нью-Йорке.

На самом деле, то, что сейчас кажется катастрофой, тогда никоим образом так не выглядело. Судя по газетным отчетам, никто из журналистов не ушел с этой пресс-конференции разочарованным – не более, чем обычно, по крайней мере. Смех и аплодисменты кажутся издевательскими – но они вовсе не издевательские. Впервые было произнесено что-то конкретное – что у СССР есть лунная программа и по ней кто-то готовится (пусть даже все это было неправдой). И разоблачения британского астронома вовсе не были убийственными – он мог заявлять все что угодно, а тем временем один за другим советские корабли удачно стартовали в космос; Гагарин знал об этом – и всего лишь проявил свою обычную сдержанность.

Прессу больше интересовало, правда ли, что Терешкова помолвлена с кем-то из космонавтов и вот-вот выйдет замуж – и если да, то за Андрияна Николаева или за Павла Поповича? Никто и не ждал от Гагарина остроумия и откровений – журналисты всего лишь надеялись, что он хоть чуточку проговорится, потому что завеса секретности была настолько плотной, что прогнозировать следующие шаги СССР в космосе не было никакой возможности. Именно поэтому реплики Гагарина, искрометные или вялые, в любом случае воспринимались как откровение – хотя бы и двусмысленно-пифийское.

Гагарин и Терешкова продолжали быть триумфаторами. Их визит в Мексику оценивался страшно нервничающими американцами, которым Советы лезли непосредственно в подбрюшье, как “феноменальный пропагандистский успех для Советского Союза” [56]; причем прием был, по характеристике Los Angeles Times, “спонтанным” и “несрежиссированным” – и пока одни 500 мексиканцев, одетые в национальные костюмы, распевали старинную революционную песню “Валентина”, а другие 500 лупили друг друга за право подойти к “космической паре”, “20 представителей из насчитывающей в общей сложности 50 человек американской делегации на конференцию прибыли практически незамеченными” – просто потому, что им не повезло приземлиться “в тот же час, когда прилетели русские” [56].

Хьюстон, У ВАС проблемы – вот что это все означало.

Затем эти самые русские улетели на помощь Вальтеру Ульбрихту в Восточную Германию, где как раз должны были пройти выборы, – и даже там, даже несмотря на шок населения от только что возведенной Стены (которую власти обещали, клялись, божились не строить – а затем взяли и построили), их тоже встречали пьяные от счастья толпы с цветами и флажками [73], скандировавшие: “Wir gruessen Gagarin, den ersten in All, Wir sind die ersten am Tag der Wahl” – “Приветствуем Гагарина, он первый в космосе, а мы – первые в день выборов”; донельзя уместная рифма “Аll – Wahl” [72], космос – выборы, которую лучше всех, похоже, запомнила В. В. Терешкова. От “гостей из космоса” требовались скорее символические, чем конкретные поступки: “делами продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям”. “Космическая пара” (пара в смысле “Himmelgeschwister”, “небесные брат и сестра”; земного Юрия Алексеевича сопровождала Валентина Ивановна) прогулялась вдоль недавно возведенной Берлинской стены, пошарила рентгеновскими лучами своих улыбок по избирателям на участке района Панков – а затем отправилась на футбольный матч ГДР – Венгрия, где Валентина Владимировна вышла на поле и со всей присущей ей грациозностью (корреспондент “Шпигеля” отметил, что, похоже, в Нью-Йорке Walja нашла себе хорошего парикмахера) пнула мяч к центру поля [57]. Сборная ГДР проиграла – ну так зато Национальный фронт Ульбрихта выиграл выборы с результатом 99,96 процента.

В октябре 1963-го у них все получалось хорошо; Гагарин приносил своим работодателям много пользы – и был нарасхват; и, наверное, у него были поводы ценить тишину больше, чем у всех остальных.

“Он совершенно не вправе был распоряжаться своим временем, своими действиями. Он получал указания об участии в многочисленных внутренних и внешних общественно-политических мероприятиях. Куда лететь, где выступать, кого приветствовать – это все ему приказывалось” [24].

Да, это правда, он был человеком подневольным и твердо усвоил неписаный закон общества, касающийся поведения в двусмысленных обстоятельствах: “не чирикать”. Именно поэтому у нас нет четкого понимания того, как реагировал Гагарин – у которого, похоже, не было собственной политической физиономии – на важнейшие события своей эпохи. Что он почувствовал, когда узнал о снятии Хрущева – который облагодетельствовал его и чей ковер-портрет висел в доме у его родителей? Гагарин был опытный дипломат и даже в беседах с друзьями предпочитал уклоняться от слишком резких суждений: “Может ли, – ответил он вопросом на вопрос своего друга В. С. Порохни, – состояться любой начальник, если не будет проявлять воли, необходимой при выполнении своих обязанностей. И сам ответил – нет. А Хрущеву приписали волюнтаризм. Субъективизмом да, Никита Сергеевич страдал. Но назови хотя бы одного из великих, кто во всех случаях жизни, особенно при принятии важных решений, не отстаивал своего мнения. Короче, в случае с Хрущевым, на мой взгляд, была допущена ошибка. Невзирая на то, что он не раз меня по команде «смирно» держал, я его считаю мудрым руководителем”.

Далее Порохня пытается спровоцировать Гагарина: “A как же, Юра, И. В. Сталин, которому мы с тобой поклонялись безмерно (озадачивающая деталь. – Л. Д.). Ведь Хрущев его превратил в чудовище, пугало для всего человечества, унизил как Верховного главнокомандующего… <следующий абзац посвящен перечислению грехов Хрущева перед Сталиным…>?” Гагарин подпускает туману: “Я человек от техники, нахожусь вне политики, и мне трудно судить, почему так поступил Никита Сергеевич. Но, невзирая на эту вселенскую размолвку, я с величайшим уважением отношусь к обоим политическим и государственным деятелям…” [25].

Гагарина в 1960-е можно представить послушной шестеренкой режима, воплощением конформизма. Посмотрите на его позднюю фотографию, где он запечатлен в длинном плаще-пыльнике, мягкой шляпе, роговых очках и с портфелем, как у членов политбюро, – человек, который вроде как слетал в будущее? Посмотрите, как он без тени улыбки зачитывает – и ладно бы на партсобрании, но нет – на “Голубом огоньке”! – свои клишированные мантры – “стоящий во главе всего прогрессивного человечества… поздравить дорогую нашему сердцу мудрую Коммунистическую партию… до чего радостно сознавать, что страна наша уверенно воплощает в жизнь программу, принятую историческим…” [67]; хоть бы, что ли, кто-нибудь удалял такие записи с ютьюба. Конечно, хорошо бы, чтобы он взбунтовался, цапнул вскормившую его руку, плеснул Брежневу в лицо порцию пинаколады и уехал воевать куда-нибудь во Вьетнам с американцами – как Че Гевара, который плюнул в какой-то момент на все свои представительские функции и отправился в Боливию. Конечно, здорово было бы, если бы вместо того, чтобы по бумажке зачитывать идиотские отчеты об обязательствах и урожаях, он орал комсомольцам: “Вы все жалкое стадо рабов!” – так, как ровно в те же годы переругивался со своей публикой какой-нибудь Джим Моррисон. Если бы вместо того, чтобы сочинять приторные ньюэйджевые тропари – “Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать ее!” – он бился на сцене в истерике, задавая всем этим хлопкоробам и офицерам Генштаба неудобные вопросы – что они сделали с Землей? что они сделали с нашей прекрасной сестрой?