Лев Данилкин – Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года (страница 69)
Кишащая скрытыми угрозами и непредсказуемыми иностранцами, которые в любой момент могли выкинуть что-нибудь подозрительное – подарить катер или автомобиль[63], предложить искупать слона или съездить в варьете на танец живота, – “заграница” уже не была для него тотально чужой, хуже космоса, средой. Он перестает быть похожим на персонажа советской кинокомедии, архетипического советского человека, Семена Семеныча Горбункова, который и рад возможности попутешествовать, но шарахается от любого незапланированного контакта, любого отступления от стандартного сценария – не дай бог влипнуть в какую-то историю.
Он осознавал, чего от него ждут, понимал, какие опасности его подстерегают, – и уже не боялся совершить какой-либо
Его больше не шокируют – подумаешь, невидаль – женщины с розовыми волосами.
Он интуитивно понимает, что на окурке от “Лайки” автограф дать можно, а на долларовой купюре или фотографии какого-нибудь американца – нет.
Он знает, как действует на публику его появление в белоснежной фуражке, белом кителе, белых брюках, белых носках и белых туфлях – так называемой “тропической форме для жарких районов”, в которой никто, кроме него, не ходил [45] – и которая отчаянно напоминала экипировку латиноамериканского диктатора средней руки. “Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич” [31], – и он в целом научился носить этот невиданный для советского офицера костюм так, чтобы не выглядеть ряженым, – с достоинством.
Он привыкает к тому, что мальчишки, лезущие под колеса его кабриолетов, демонстрируют ему стрижки “под Гагарина” (и, если уж на то пошло, девушки – прически “Полюби меня, Гагарин!”: косички с бантиками набок [32]).
Что в городе, куда он приезжает, часто объявляют выходной день.
Что там, где нет электричества, тысячи людей выстраиваются вдоль его пути и держат в руках факелы и свечи – чтобы ему было светло.
Что ужины состоят из шести перемен блюд, а приносят их слуги на золотых подносах.
Что во время прогулок с женой незнакомые женщины, часто иностранки, буквально бросаются ему на шею, принимаются целовать – а жена продолжает шагать рядом, делая вид, что ничего странного не происходит [64].
Поднабравшись опыта, он смог эволюционировать от кунсткамерной диковинки в сторону настоящего дипломата, чья задача – “укреплять дружбу между народами”, ну или, по крайней мере, пропагандировать не тот образ СССР, который навязывали ему геополитические противники, а другой, более привлекательный.
Чтобы визит в ту или иную страну оказался удачным, следовало соблюсти определенный декорум. Гагарин – надо полагать, не без участия Каманина – разработал нечто вроде ритуального заклинания, которое магическим образом действовало на аборигенов; произносить его следовало по частям, каждую в свое время. На начальной стадии визита космонавт сообщал, что, во-первых, он некоторое время назад уже пролетал над этой страной (“…Япония из космоса виделась, как и вся Земля, очень маленькой, точно затерявшийся в океане Вселенной островок. А она, как я вижу, не такая уж маленькая” [33]) – и теперь хотел бы познакомиться с ее жителями поближе с чуть меньшего расстояния (запасной вариант: пролетал много где, но именно над этой страной, к сожалению, не довелось, и ровно поэтому ему хотелось бы все-таки ее увидеть). Во-вторых, в порыве откровенности Гагарин признавался, что приехать в страну Х – “страну свободы и героизма” (если, например, это была Куба), “страну мужественных людей и давних традиций” (Финляндия) – было его “старинной заветной мечтой”. Третьим пунктом шла благая весть: недалек тот день, когда жители и вашей страны тоже выйдут в космос (приняв, подразумевалось, дружески протянутую руку СССР). Затем следовал некий нейтральный, мало к чему обязывающий призыв: “Берегите нашу и вашу землю от тайфунов, от цунами, от войн!” Для финального аккорда приберегался тонкий комплимент: я поездил по вашей стране (городу, региону), здесь очень красивая природа, очень живописный ландшафт, очень вкусная еда – но что мне понравилось и запомнилось больше всего, так это люди. Вы и ваши соотечественники встречали меня так тепло, что знакомство с вами было самым главным событием в моей поездке. И раз так – расстояния больше не являются препятствием для взаимовыгодных отношений: “Хотя египетский Нил и русскую Волгу разделяют тысячи километров – они близки друг другу, как брат и сестра. Их связывает большая дружба народов”.
Он мог и не говорить этого, но услышав эту музыку, туземцы таяли – и запоминали момент встречи с Гагариным на всю жизнь; он тем временем паковал в чемодан очередной комплект символических ключей от города.
Все эти спектакли невероятно бесили американских наблюдателей, которые комментировали их со всей едкостью, на которую были способны. “С момента своего знаменательного полета, – ерничала засекшая его на Кубе
Освоив придворный этикет и сформировав базовые светские навыки, он легко принимает сложные подачи очень непростых собеседников. Он не смущается, когда Фидель обращается к нему с предложением поучаствовать в напоминающем оперетту диалоге. “Вчера Гагарин на протяжении 4 часов 47 минут сидел и слушал речи Кастро. В какой-то момент Кастро повернулся к нему и в шутку заметил, что он проговорил уже столько, что Гагарин за это время мог бы облететь земной шар два раза. «Всего лишь полтора», – отвечал Гагарин. Кастро в ответ снова взялся за микрофон со словами: «У меня еще половина круга»” [34]. Он экспромтом – когда цейлонский премьер-министр пожаловалась ему, что у нее недавно убили мужа, – сообщает, что горит желанием съездить к его могиле и возложить цветы – чем, разумеется, мгновенно завоевывает расположение сиятельной вдовы [40].
Он преодолевает всякую зажатость – и когда в Осаке его приглашают на сцену японцы, выряженные советскими трактористами, – чтобы вместе с ними спеть “Подмосковные вечера”, он выходит и поет не ломаясь.
Он осваивает – очень быстро, уже к лету 1961-го – элементарный, но очень эффективный речевой трюк: запараллеливать местную, текущую тематику – с космической; иногда гагаринские конструкции выглядят настолько изощренными, что диву даешься его находчивости. Дарят ему англичане книгу Ньютона – он отвечает, что особенно это приятно потому, что его космический полет совершался по законам земного тяготения, открытым Ньютоном.
Приехав на ювелирный завод, он одаривает аудиторию уместным сравнением: “А ведь планета Земля – словно огромный бриллиант на ладони” [36].
Обедает в Каире наверху башни, в медленно вращающемся вокруг оси сооружения ресторане – что бы тут сказать? “Словно на центрифуге”, – пошутил Юрий Алексеевич, присматриваясь к движущемуся за зеркальными окнами красочному пейзажу [31].
Участвует, в ходе визита в Калькутту, в рекламной презентации – вряд ли осознавая, что это за жанр – чая “дарджиллинг”: “Я знаю, этот чай входит в ежедневный рацион миллионов рабочих. Надеюсь, в свой следующий полет в космос я тоже не позабуду захватить с собой индийский чай” [66].
Встречается со строителями электростанции – пожалуйста: “И у вас, друзья, космические трассы: чтобы летать в космос, необходимо создать космический корабль, для этого нужен металл, а чтобы выплавить металл, нужны руда, уголь, электроэнергия…” [37].
Чем бы эдаким взять химиков? “Мы, космонавты, по характеру нашей профессии, может быть, раньше, чем кто-либо, сталкиваемся с химией в ее чудодейственном проявлении. Возьмите, к примеру, топливо, которое двигает наши ракеты…” [37].
Ну, хорошо – а вот, к примеру, бросили его на винные погреба? Какая связь между космосом и дегустацией марочных вин? “В этих подвалах большое обилие замечательных вин. Пожалуй, придирчивый человек найдет здесь вино по своему вкусу. Позвольте пожелать вам заполнить существующие подвалы обилием медалей за замечательные вина. Если для этого не хватит металла на Земле, обязуемся доставить с Луны или других планет. Большое спасибо работникам сельского хозяйства и виноделам за ваш благородный труд” [34].
Кубинская студентка – “королева красоты”, “мисс фестиваль” – преподносит ему огромный букет цветов. Чмокнуть ее в щечку, приобнять – это понятно; ну а дальше? “Когда мне снова придется совершить посадку после космического полета, мне бы очень хотелось, чтобы местом такого приземления была широкая степь, на которой росли бы вот такие чудесные цветы. Я принимаю их как символ вечной молодости и дружбы” [39]. Контакты с царством растений бывали и менее безобидными. В школе в Киржаче устроили встречу с учениками, один вручал Гагарину модель ракеты – и по ходу умудрился задеть вазу с цветами: вода вылилась прямиком космонавту на брюки: “В космос летал – репутации не замочил, а в Киржач приехал – подмочил!”