Лев Бертовский – Искусство допроса. Монография (страница 4)
В ст. ХХ Закона говорится о том, что «никто не должен подвергаться допросу, доколе не будут получены улики, и не будет доказано то преступление, допрос о котором желают произвести. …Если же судьи нарушат сие, то они должны и повинны будут учинить надлежащее возмещение за бесчестие, страдания, судебные издержки тому, кто вопреки праву, без предъявления доказательств, был подвергнут пытке».
Судье рекомендовалось прибегать к неясным или даже «ловушечным» вопросам. Обвиняемому нельзя было сообщать об обстоятельствах, ставших известными следователю. Так, в ст. 6 и 55 прямо указывалось, что «расследование может быть испорчено, если арестованному при задержании или допросе будут заранее указаны обстоятельства преступления, а затем станут о них допрашивать».
Для изобличения обвиняемого по данному Закону могли проводиться очные ставки со свидетелями и предъявляться предметы, являющиеся вещественными доказательствами.
В соответствии с Законом в ходе допроса к обвиняемому могли применяться религиозные увещевания, или разрешалась угроза применением пытки.
В этом же Законе дается указание на то, что «если будет установлено преступление, караемое смертной казнью, или будут обнаружены прямые доказательства этого, то должно учинить допрос под пыткой в целях полного осведомления, потребного для открытия истины, а также для подтверждения ее признанием виновника…».
Показания, данные под пыткой, протоколировались и приобщались к делу. За увечье, причиненное рабу в процессе пытки, вознаграждение выплачивалось его хозяину за счет того, кто проиграл процесс[21].
В Большом уголовном ордонансе Людовика ХIV (1670) допрос уже получает более четкую регламентацию: задержанные должны были быть допрошены в течение 24 часов; допрос должен производиться лично судьей; обвиняемых надо допрашивать порознь, и перед допросом они должны принести присягу; на заданный судьей вопрос обвиняемый должен был отвечать немедленно; допрос мог быть возобновлен всякий раз, когда это требовалось в интересах дела; протокол допроса прочитывался обвиняемым и им удостоверялся.
Этот Ордонанс подробно регламентировал порядок проведения допроса и очной ставки, которая признавалась особым видом допроса подозреваемого или обвиняемого. Если против обвиняемого было собрано недостаточно улик, или он не признавал себя виновным, несмотря на неоспоримые доказательства, его подвергали пытке.
В процессе допроса обвиняемому могли быть предъявлены предметы, являющиеся доказательствами по делу.
Расширяется и круг лиц, которые могут быть подвергнуты допросу. Теперь не допускаются лишь дети до 14 лет, безумные, глухонемые и «бесчестные» люди. Не могли также быть полноценными свидетелями женщины, слуги, ближайшие родственники обвиняемого и соучастники преступления.
Изменение показаний в суде, как правило, рассматривалось как лжесвидетельство и влекло наказание.
Нельзя обойти вниманием многочисленные в то время церковные суды[22]. В 1215 г. папой Иннокентием III был создан особый церковный суд католической церкви под названием «Инквизиция». Затем инквизиционные суды создавались по всей Европе. Их основной задачей являлось «обнаружение, наказание и предотвращение ересей».
Нужно особо выделить работу доминиканского инквизитора Генриха Крамера (латинизированный вариант имени – Генрикус Инститор) «Молот ведьм» (1486–1487), которая описывала не только методы распознавания ведьминских и сатанинских выходок, но и указывала, каким образом проводить допросы и какие методы приводят к эффективным признаниям. Благодаря тому, что выход книги совпал с началом практики массовой печати Иоганном Гутенбергом, она получила широкое распространение и выдержала 12 переизданий.
Согласно этой работе, к свидетельству привлекались практически любые люди, независимо от их социального статуса. «Позорное пятно ереси столь велико, что для разбора этого преступления допускаются также крепостные для свидетельства против своих господ, а также всяческие преступники и люди, лишенные прав». Также имеются достаточно четкие рекомендации о тех вопросах, которые стоит задать обвиняемой, о порядке проведения пыток. Допрос во время пыток должен фиксироваться нотариусом.
Некоторые рекомендации Генриха Крамера актуальны и в наши дни при допросе обвиняемых: «Когда ведьма начинает признаваться, то судья ни в коем случае не должен прерывать ее показания. Даже если она стала признаваться ночью, то он должен продолжать снятие допроса. Если это случилось днем, то пусть он не заботится о том, что придется позднее позавтракать или пообедать. Надо дослушать ее до конца в один прием, хотя бы и в общих чертах. Иначе она вернется к запирательству и не откроет правды»[23].
Но в просвещенной Европе все чаще и чаще стали высказываться мнения о необходимости запрета пыток.
Чезаре Беккариа, итальянский юрист, опубликовал в 1764г. «Очерк преступлений и наказаний», в котором утверждал, что пытки несправедливо наказывают невиновных и не должны использоваться для доказательства вины[24].
Вольтер (1694–1778) также яростно осуждал пытки в некоторых своих эссе.
В Англии суд присяжных предоставил значительную свободу в оценке доказательств и осуждении на основании косвенных доказательств, что сделало ненужными пытки для получения признательных показаний. По этой причине в Англии никогда не существовало упорядоченной системы судебных пыток, и их использование ограничивалось политическими делами.
Находясь в Египте, в 1798 г. Наполеон Бонапарт писал генерал-майору Бертье относительно действительности пыток как инструмента допроса: «Варварский обычай избивать людей, подозреваемых в том, что у них есть важные тайны, должен быть отменен. Всегда признавалось, что этот способ допроса мужчин, подвергая их пыткам, ничего не стоит. Бедные негодяи говорят что-то, что приходит им в голову, и то, что они думают, что следователь хочет знать…
Следовательно, главнокомандующий запрещает использование методов, противоречащих разуму и человечности»[25].
В 1638 г. Англия первой из европейских стран отменила пытки, столетиями служившие обычным средством дознания в ходе следствия по уголовным и другим делам.
За ней последовали и остальные европейские страны.
В России, так же как и на Западе, с целью получения показаний применялись пытки самых разных видов.
Когда дело касалось события, которое было общеизвестно, которое случилось перед глазами самого суда, всего мира, то, вероятно, никаких доказательств и не требовалось. Тут была очевидность, исключавшая возможность всякого опровержения. Точно такое же убеждение производили, кажется, некоторые вещественные доказательства преступления, например, раны, знамения (статья Русской правды о луже крови). Найденное у кого-нибудь поличное рождало такое подозрение в татьбе в отношении к лицу, у которого это поличное было опознано, что оно не иначе могло очистить себя, как сводом, т. е. указанием на того, от кого оно его получило.
Свод стоит в отыскании истцом надлежащего ответчика посредством закличи (объявление). В ст. 34–36 Русской правды (пространная редакция) устанавливалось, что: «34. Если у кого пропадет конь, оружие или одежда, и он объявит о том на торгу, а после опознает пропажу в своем городе, то взять ему свое наличием, а за ущерб платить ему 3 гривны.
35. Если кто познает свое, что у него пропало или было украдено, или конь, или одежда, или скотина, то не говори тому <у кого пропажа обнаружена>: „Это мое“, но пойди на свод, где он взял, пусть сойдутся <участники сделки и выяснят>, кто виноват, на того и падет обвинение в краже; тогда истец возьмет свое, а что пропало вместе с этим, то ему виновный выплатит; если будет конокрад, то выдать его князю на изгнание; если вор, обокравший клеть, то ему платить 3 гривны.
36.О своде. Если будет <свод> в одном городе, то идти истцу до конца этого свода; если будет свод по <разным> землям, то идти ему до третьего свода; а в отношении наличной <краденой> вещи, то третьему <ответчику> деньгами платить за наличную вещь, а с наличной вещью идти до конца свода, а истец пусть ждет остального <из пропавшего>, а где обнаружат последнего <по своду>, то тому платить за все и штраф князю»[26].
В большей части случаев достоверность вины и решение дела обусловливались собственным признанием обвиняемого. Если добровольное признание не последовало, тогда надобно было прибегнуть к другим лицам, к послухам – свидетелям.
«В то время преследование преступника было дело совершенно частное, и суд к личности свидетелей не питал никакого доверия. Являясь по ссылке сторон, они считались участниками дела, людьми, принадлежащими к одной из двух борющихся партий, состоящими с одною из сторон в стачке, в заговоре. Сила их показаний зависела от сторон, против которых они были представляемы. При ссылке одной стороны на известные доказательства, например, на послухов, судья обыкновенно спрашивал другую сторону, шлется ли она на этих же послухов, т. е. допускает ли их к свидетельству.
Наконец, и по допущении послухов к свидетельству от сторон зависело согласиться с их показаниями или опровергать эти показания. Это согласие могло быть дано до вызова свидетеля, т.е., ссылаясь на свидетеля, сторона могла прямо поставить исход дела в зависимость от показания этого свидетеля, обещать, что она подчинится тому, что окажется из слов свидетеля. Это называлось ссылкою с виноватого. Если обе стороны ссылались на одного и того же свидетеля, то это называлось общею ссылкою. В обоих этих случаях показания свидетелей приобретают безусловную силу, но только потому, что стороны наперед отказались оспаривать их. Во всех остальных случаях сторона, даже и допустив послуха к свидетельству, могла уничтожить силу его показания, прибегая к средству последнему, крайнему, которое собственно судебным доказательством названо быть не может, а есть не что иное, как особенная форма суда – к суду Божию, поединку, полю. Большая часть исков приходила к этому исходу; большая часть спорщиков досуждалась до поля»[27].