Лев Белин – Новый каменный век. Том 1 (страница 2)

«А ведь когда-то моей главной задачей было читать лекции студентам… — думал я, глядя на свои исцарапанные руки. — Стоять у доски, водить указкой по слайду с реконструкцией какой-нибудь резной Венеры. И мечтать хотя бы на миг посмотреть в глаза этому исчезнувшему миру».

Я посмотрел на огромное, еще теплое тело в яме. На заснеженные пики гор. Горькая улыбка тронула мои губы.

— Кто же знал, Дмитрий Васильевич, что даже такие мечты способны сбываться.

Глава 2

Моя рука сама потянулась к краю кафедры, отполированному до блеска поколениями таких же, как те, что сидели сейчас передо мной, студентов. Зал был полон. И это удивляло. Казалось, антропология совсем покрылась пылью и никому уже не интересна. Всюду только и трындят про роботов, программирование, нейросети.

«А эти вроде ничего, глаза сверкают, — подумал я, оглядывая студентов. — Не у всех, конечно. Ну а чего, думал, в сказку попал, Дмитрий Васильевич?»

На первых рядах сидели прилежные, с раскрытыми тетрадями. На галерке — те, кто пришел «послушать деда». Я их всех знал. Их типажи не менялись десятилетиями. Хотя они так упорно требовали, чтобы каждого считали «индивидуальностью». Куда там, уж простите.

Последний слайд — «Венера из Холе-Фельс» — замер на экране. Я выключил проектор. Наступила тишина. Такая бывает только перед тем, как «индивидуальность» начнет вырываться наружу. Особенно в желании переспорить «деда».

«И-итак… — я представил барабанную дробь. — Поехали!»

— Ну вот, коллеги, — начал я, и мой голос, к моему собственному удовлетворению, прозвучал твердо и ясно, без старческого дребезжания, заполнив зал без помощи микрофона. — Мы пробежали по последнему в современной истории ледниковому периоду. Было холодно, сухо и весьма интересно. Антракт для вопросов открыт. Готов поспорить, в головах зреют идеи куда интереснее моих схем, — бросил я «кость».

«Так, кто же будет первым?» — мои глаза блуждали по юным лицам, пока не остановились на одном.

Как я и ожидал, взметнулась рука Сергея Беликова с первого ряда. По нему было видно — не дурак, но слишком в себе уверен. Про таких обычно говорят: умный, но учиться не хочет. Ну ничего, такое мы любим!

— Дмитрий Васильевич, — начал он с театральной паузой, — вот вы все время подчеркиваете их когнитивное равенство с нами. Гипотетически: если вырастить ребенка из палеолита в современной, условно, интеллигентной семье… Он бы освоил высшую математику? Или его нейроструктуры все же были настроены на примитив?

«Примитив», — пронеслось у меня в голове, и тут же где-то внутри зародилась усмешка. — «Я, пожалуй, тоже своего рода примитив».

— Ах, Сергей, — сказал я расслабленно. — Вечный соблазн устроить предку ЕГЭ, ОГЭ и сессию. — Этот вопрос был в «топе» моих любимых. — С биологической точки зрения — никаких препон.

Брови некоторых поползли вверх, заставляя мозг работать. «Нейроконструкты» мы знаем, а «препон» — это вам уже другой конструкт.

— А какие факты? Имеются ли веские доказательства? — настаивал Сергей.

— В нашем мире без доказательств никуда. Да даже с ними не везде пропустят, ха-ха, — посмеялся я и приступил к делу: — Более того, их мозг в среднем был даже больше, чем у современного человека! — Я не стал говорить, что мы тупеем, но оставил этот факт висеть в воздухе. — Так же у них был тот же ген FOXP2, отвечающий за речь, что и у нас.

С другой стороны, меня все еще коробило, когда приходилось сравнивать два вида, которые никогда не были «двумя видами».

— Кроманьонец верхнего плейстоцена с точки зрения когнитивных способностей ничем не уступал нам, — немного усмехнулся я самыми уголками губ. — Примера ради: дети из самых отсталых, изолированных племен, усыновленные в современное общество, успешно осваивают язык, науки и технологии. Их предки десять тысяч лет жили в каменном веке, многие и по сей день, но их мозг без проблем позволял им адаптироваться.

Но Сергей не намеревался сдаваться:

— Но почему каменный век длился десятки тысяч лет? Что мешало им освоить земледелие, животноводство? Создать письменность, металлургию, промышленность?

Так и хотелось сказать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец» или «Своя ноша не тянет». Но современные дети куда лучше понимают язык науки.

— Ничего, — пожал я плечами. — А зачем? — спросил я, как руководитель пресс-службы «АвтоВАЗа».

— Ну…

Тут я решил немного помочь:

— Представьте, что вы берете идеальный, мощнейший процессор и ставите на него операционную систему, написанную для распознавания следов на влажной глине и предсказания путей миграции табуна лошадей, бизонов или северных оленей. Он будет работать?

— Эм… Да, — неуверенно ответил Сергей, словно ища подвох.

— Вот именно! — воскликнул я и тут же постарался взять себя в руки. — Он будет работать. Более того, он будет справляться с этой задачей блестяще. Потому что он для этого и создавался, вернее, «настраивался» поколениями.

Я подошел к доске и нарисовал простую схему.

— Вот мозг кроманьонца. Он не пуст. Он уже заполнен до предела. — Я разделил круг на сегменты и начал делать пометки. — Пища. Охота. Лекарства. Времена года. Навигация. Технологии. И прочее.

Так я наглядно показывал, что кроманьонец, да и даже неандерталец, не были столь узколобыми. Их, как правило, представляли мычащими и с дубиной. И мне было необходимо срочно развеять этот миф.

— В его операционной системе записаны: таксономия из двухсот видов растений с пометками «съедобно», «лекарство», «яд» и «волокно для веревки». Повадки и миграционные пути дюжины видов животных. Технология обработки десяти типов камня и кости. Карта местности радиусом в сотни километров с точностью до родника. И главное — сложнейший социальный кодекс из тридцати сородичей, где каждый жест, интонация и взгляд несут смысл. Запустите его в наш мир — и он сойдет с ума от информационного шума. Но в своем мире он — гений.

Я решил не уточнять, что мы в их мире считались бы одним из трех вариантов: «сумасшедший», «бесполезный» или «идиот». Сергей внимательно слушал, а за ним и вся группа.

— Они не были тупее. Они были специализированнее. Их интеллект был идеально отточен для конкретной экологической ниши — жизни охотников-собирателей в эпоху плейстоцена. Земледелие — это не просто «взять и посадить семя». Это сперва идея, что это вообще нужно.

Я сделал паузу, ожидая версий, но если бы продолжил ждать — тут бы и помер. На восьмом десятке это уже не кажется шуткой.

— А зачем? Зачем копать землю и ждать месяцы, когда можно пойти и собрать? Зачем пасти и охранять стадо, которое можно просто загнать в ловушку раз в сезон и вдоволь запастись мясом? — Я решил быстренько свернуть, дабы не рассказывать обо всех методах консервации продуктов в палеолите. — Это кажется нам очевидным только потому, что мы живем по ту сторону «неолитической революции». — А вот это, возможно, пробудит у некоторых интерес. — Для них это был бы нелепый и крайне рискованный проект.

Я сделал паузу, дав мыслям улечься.

— Смена парадигмы происходит не тогда, когда появляется «умный» человек, а когда рушится старый мир. Да и появиться он же не мог из ниоткуда, верно?

Витя с задней парты активно записывал, изображая бурный интерес.

— Когда климат становится стабильнее, когда крупная дичь уходит, когда популяция растет, а ресурсы — нет. Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос «как?» — его мозг и руки знали «как» уже тысячи лет, — а вопрос «а что, если?..». Вот тут я начал сдвигать уже их парадигму. — И это будет уже другой тип мышления. Мышление не охотника, следующего за природой, а хозяина, пытающегося ее предугадать и подчинить. Но до этого «что, если?» нужно было дожить. И их мозг, их идеальная «операционная система», позволяла им делать это десятки тысяч лет.

Я увидел, как мысль, словно искра, пробежала по рядам. Хорошо. Такое меня устраивает. Преподавать я любил, а для того даже сподобился изучить каверзный язык молодежи. Ну, насколько мог. Ну а кто, если не я?

И тут с самого заднего ряда от Ани Зайцевой, чьи два серебряных кольца в брови, одно в носу и еще одно в губе всегда блестели под люминесцентными лампами, пришел ответный удар. Ну как удар, так — замашка ребенка.

— Простите, Дмитрий Васильевич, но если они были такими адаптированными и успешными, почему у них была чудовищная детская смертность? И жили они, простите, как собаки? Разве это не признак эволюционного провала вида?

Слова «как собаки» повисли в воздухе, резанув мне ухо. В них была вся бездна между их теплым, безопасным миром и тем, о котором я рассказывал. Я почувствовал, как мобилизуется каждая клетка мозга. Такое пренебрежение было не по мне, но я понимал: она не со зла, а по незнанию.

Я прошелся вдоль кафедры, положил ладони на прохладное дерево, ища точные слова.

— «Как собаки»… — повторил я за ней, заставив голос звучать задумчиво, а не осуждающе. — Интересная, хотя и антропоцентричная проекция. Уважаемая Анна, эволюции безразличен комфорт и продолжительность отпуска. Ее единственный KPI — эффективная передача генов. — Я намеренно ввернул это модное словечко, увидел, как оно режет некоторым слух. — Их стратегия была блестящей для своей экологической ниши: выжил до половозрелости — уже эволюционный чемпион, срочно оставляй потомство, пока тебя не придавило веткой или не съел пещерный лев. Те, кто доживал, часто достигали весьма приличного возраста. А те, кто не доживал… они были тем самым жестким, но эффективным фильтром.