Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III) (страница 1)
Лев Аскеров
Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (III)
КРАХ ДЕРЖАВЫ
(Книга вторая. Часть первая.)
ДЕНЬГИ НА РЕКВИЕМ
1
Стрелка неумолимо подползала к двенадцати. Невольно сморщившись, он передернул плечами. Еще минута – и ходики, что кошачьими глазами, полными злобного равнодушия, чиркая по комнате, мерзко заскрипят, и гнусный голос кукушки зашаркает по нутру, как гвоздем по стеклу.
«Какой идиот эту кошачью морду, назвал кукушкой? – подумал Семен. – Даже жуткий павлиний крик благозвучней этого кукушечьего надрыва. И вообще, какому кретину пришло в голову здесь, в этой халупе, разместить конспиративное лежбище? Кроме Мокрицы, никто бы до этого не допер», – всё больше и больше раздражясь, думал он.
Эту кладбищенскую гнусь, названную кем-то кукованием, слышать было невмоготу. Вынести ее можно было от силы один раз. И то, стиснув зубы, и, заткнув пальцами уши. Все равно пробирало до костей.
Уже тогда у Семена возникло смутное подозрение по поводу того, что та птаха, встроенная в кошачью башку часов, издает частоты, рассчитанные на умерщвление человека. Правда, мысль эту, поначалу встревожившую его, он быстро отогнал. По логике, «мочить» его смысла не было. Ведь только на нем была замкнута предстоящая днями операция, разработанная той же Мокрицей. Так что такого быть не может. А что касается часов, убеждал он себя, так это, скорее всего, кто-то из доморощенных мастеров-умельцев перестарался.
Но как бы там ни было, Мишиев очередного акта кукушечьего сольного концерта дожидаться не стал. Перед самым его «выступлением» он выбежал в заставленную рухлядью прихожую. Выскочив из комнаты, он с размаху шибанул коленом проржавевший холодильник ЗИС и, не удержавшись, упал на стоявший тут же встопорщенный оголенными пружинами диван. Вдобавок ко всему ему на голову откуда-то сверху посыпались сломанные стулья, а вместе с ними на плечо шмякнулась дохлая крыса. Всклубилась пыль, и он, чихая и матюгаясь от острой боли в коленке и саданувших под дых пружин, на чем свет стоит крыл Мокрицу, с его конспиративной квартирой, и себя – за то, что в спешке забыл дома часы. В другие разы выбегая в прихожую, Семен был осторожнее… Отсюда не слышно было того «волшебного» пения сирены, голос которой, судя по всему, некогда едва не погубил Одиссея.
С одиннадцати часов дня, с того самого момента, как он доставил сюда груз и запер его в сарае, ему, дабы, не слышать режущих по живому кошачьих рулад, приходилось то и дело выскакивать из комнаты. Оставлось так шмыгать ещё немного. Кошачья морда закукует, а вместе с ней засвиристит телефон. Семён вскинет трубку и произнесет всего лишь одну фразу:
Ни воя, ни собачьего скулежа не будет. Потому что «пудель» тот вовсе не собачка. А если уж быть совсем точным, их, этих «не собачек» – три. Три тюка, забитых под завязку иностранной валютой. И все они закодированы Мокрицей под одним песьим названием «пудель».
– Почему «пудель»? – поинтересовался Семен.
Посмотрев на него с уничтожающим пренебрежением, мол, балбес ты, Мишиев, Мокрица на полном серьезе ответил:
– Чтоб никто не догадался.
Изобразив восхищение, Семен с трудом сдержал себя, чтобы громко не произнести: «Ты не генерал-лейтенант, а генерал-дегенерат…»
Но нельзя. Никак нельзя. Генерал – он и в Африке генерал. И потом, вся операция переправки валюты, чтобы без сучка и задоринки, зависела от него. Канал в его руках. А главное, помимо того, что он, генерал-дегенерат Заир Юнусзаде по кличке Мокрица – шеф местного КГБ, он еще и негласный резидент особых поручений их общего Хозяина, восседающего в кресле одного из высоченных постов в чиновничьей иерархии всего Советского Союза.
По занимаемому положению Хозяин, которого между собой в разговорах и в переписках они, члены оставленного им бакинского коммандоса, называли Ага, стоял выше центрального ведомства советской спецслужбы. Однако сейчас кресло под ним стало подламываться. Страна засудачила о грозящей ему отставке. Семен этим слухам не верил. Уже не раз, злые языки, и смещали его, и предрекали самые ужасные последствия. Потом все оказывалось досужим враньем сплетников. Ага пёр и пёр в обойму ареопага советской державы.
До вчерашнего дня, Семен, с выработанным в нем за многие годы и, ставшим устойчивым, вроде иммунитета, неприятием отмахивался от распространяемых россказней. Что бы там ни болтали – Ага непотопляем. Гэбэшная школа сделала из него изворотливейшего царедворца.
Так было до вчерашнего дня. До «малявы», доставленной Мишиеву лично от него. На замызганном клочке бумаги, словно его действительно выносили из тюремной камеры, одна строчка:
Ни подписи, ни даты. Но почерк… Никаких сомнений быть не могло: ее писал Ага.
Человек, вручивший ее Мишиеву, заявился к нему в четвертом часу утра. Без всякого предупреждения. Рива от прямо-таки хамского стука в дверь не на шутку перепугалась. Пока она искала халат, Семен бесшумно проскользнул в прихожую. В дверном глазке истуканом стоял довольно прилично одетый молодой человек. Одна рука в кармане пальто. Карман подозрительно оттопырен. Мало что приличный – какой киллер выглядит охламоном?
– Кто?! – резко выкрикнул Семен и юркнул за косяк.
– От Мони из Хайфы, – отозвался незнакомец.
Это был пароль. И не простой. Его знали только он и Ага. Значит, человек от него. И значит, что-то архисрочное.
– Ивушка, милочка, это ко мне, – успокоил Семен жену.
– Иегова! – выдохнула она, а затем, прошипев, что его шпионские штучки доведут ее до могилы, скрылась в спальне.
Дождавшись, когда Мишиев до конца проникнется в содержание «малявы», незнакомец бесцеремонно отобрал ее, вынул зажигалку и, прежде чем поджечь, спросил:
– Все понятно?
– Понятней и быть не может.
– Вылетайте прямо сейчас. В Дюбендах, на военном аэродроме вас ждет самолет. Туда я подкину вас на своей машине. В 8.00 Ага ждет вас на даче.
С этими словами незнакомец вышел на лестничную площадку и там, щелкнув зажигалкой, поднес ее пламя к только что отобранной у Мишиева записке. Дождавшись, когда она догорит, он запрыгал вниз по ступенькам. Одолев первый пролет, незнакомец приостановился и бросил:
– Жду внизу.
В «Лесную поляну» Семен подъехал ровно в 7.25. На удивление таксиста, сошел он на самой окраине этого зеленого села.
– Отсюда мне рукой подать, – сказал Мишиев шоферу и зашагал по тропинке к стоявшей поодаль покосившейся избенке.
Конечно же, не она ему была нужна. До дачи, где дожидался Ага, надо было пёхать еще минут двадцать – двадцать пять. Ага любил точность.
К зелёным воротам казённой дачи Алиева Семён подошёл без трёх минут восемь.
– Полковник Боливар. Меня ждут, – назвался Мишиев охраннику, приоткрывшему узкое окошечко в двери.
– Проходите, – пригласил он.
И почти на самом пороге пара рук молниеносно, как и подобает профессионалам, обшмоняли его с ног до головы.
– Хозяин в бане, – сказал обладатель ловких рук и добавил:
– Вас проводят.
Ага, как раз, выходил из парилки.
– Здравствуй, полковник. Я уж думал, меня веничком никто не постегает, – с искренним радушием улыбнулся он Семену.
Насколько она была искренней, одному богу известно. На эту, излучающую им сердечность мог купиться кто угодно, только не Мишиев. Ага до мозга костей был азиатом. Даже поизощренней.
– С удовольствием постегаю, – не без двусмысленности пошутил Мишиев.
– Ну-ну! – с игривой угрозой отозвался Ага.
Это он мог мастерски. Отшутиться или промолчать, но запомнить. А позже, при случае (это могло быть и через много лет), – припомнить. И без всяких двусмысленностей, а однозначно, мертвой хваткой, да… за горло. Сейчас же он на юмор Семена ответил чисто по-азиатски. Оттолкнувшись от пола, Ага высоко подпрыгнул и в воздухе, прижав колени к животу, тумбочкой бухнулся в бассейн с ледяной водой.
От лавины взбитой воды Семен успел отпрянуть, а сопровождающий паренек с ног до головы засверкал хрусталиками капель. Не отряхиваясь, он поспешно вышел.
«Сразу двух зайцев убил: заодно и постороннего выставил, – подумал Мишиев. – Знай, мол, сверчок, свой шесток».
Тяжело дыша, Ага выполз из бассейна и, обмахиваясь полотенцем, принялся рассказывать, как он любит русскую баньку, как она полезна для здоровья и какие чудеса творит березовый веничек. Почти минут пять он безумолку говорил вообще о банях народов мира. Хорошо излагал, бестия. Наверное, где-то прочел, а вероятней всего, про них ему кто-то рассказывал, и он запомнил. Память у него была бесовская. Никогда ничего, и никого не забывал. На всё, на всех и всему у него было свое место, своя задумка и точно определенная цель.
Сейчас, на исходе тысячелетия, он наверняка носил бы другую кличку. Не Ага, а Программист. Тогда это никому и в голову не могло прийти. О чудесах, какие вытворяет компьютерная техника благодаря программистам, тогда, в Союзе, известно было лишь понаслышке.