Лев Аскеров – Его Голгофа (страница 3)

… 1960-й год. Кировобад встречает Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР Никиту Сергеевича Хрущева, который литерным поездом направлялся из Тбилиси в Баку на празднование 40-летия советизации Азербайджана.

Литерный безнадежно задерживается. Сгущаются сумерки. Люди волнуются. Я – заместитель прокурора города стою практически в гуще встречающих. И тогда мой взгляд выхватывает, стоявшего у выхода на перрон высокого, атлетического телосложения мужчину. Он сосредоточен. Глаза его ощупывают каждый уголок вокзала. Его мало кто замечает. Но именно он то и дело подзывает к себе кого-то из снующих тут же людей в штатском и, указывая глазами то в одну, то в другую сторону, где толпятся встречающие, отдает какие-то распоряжения.

А поезда все нет и нет. Народ, съехавшийся в Кировобад из окрестных городов и сел, чтобы хотя бы одним глазком посмотреть на «царя царей» необъятной державы порядком подустал. Шутка ли ждать четыре часа. Уже темнеет, а о литерном – где он и что с ним? – ничего неизвестно. И тут я еще раз мельком заметил этого высокого, атлетического сложения человека. Он, видимо, по чьему то зову, быстрым шагом подходил к группе высокопоставленных персон, окружавших первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Вели Юсифовича Ахундова. Ему там что-то сказали и он, козырнув, решительно направился в сторону, выстроившихся на вокзальной площади, правительственных машин.

Потом он мне больше на глаза не попадался. Зато память, по своим, понятным только ей соображениям, оставила его в одной из своих ниш.

Люди стали расходиться. Они были разочарованы. Им сообщили, что Хрущев сегодня не приедет. Правда, сообщили после того, как кортеж правительственных автомобилей, сорвавшись с места, на полной скорости покинул вокзальную площадь.

Утром кортеж разъезжал по городу уже с высоким гостем. Люди подумали, что тот долгожданный поезд прибыл поздно ночью. А это было не так. Впрочем, к этому я вернусь чуть позже…

… И вот три года спустя, он, этот высокий, атлетического сложения мужчина, которого я видел в тот памятный день на вокзале, снова передо мной. Теперь уже в моем кабинете.

Сейчас, вспоминая ту первую нашу встречу, состоявшуюся 45 лет назад, мне особенно не приходится напрягать память и восстанавливать ее деталь за деталью. Давно замечено, что первая встреча, как и первое впечатление, – со всеми сопутствующими нюансами и антуражем – остается с тобой навсегда.

– Я – Гейдар Алиев, – протянул он руку.

– Пожалуйста, – пригласив его за приставной стол, я сел напротив.

Есть та редкая порода людей, которые внушают уважение независимо от внешних данных и от того, какое он положение занимает во властной иерархии. А есть такие, которым, хоть водрузи на голову корону императора, никакого почтения к себе вызвать не могут. Мой гость принадлежал к первой категории.

Посмотрев на высокие стопки папок и развернутое на середине толстенное дело, над которым я только что корпел, он покачал головой. Я подумал, что ему не понравился беспорядок.

– Ничего не поделаешь, Гейдар муаллим…

– Гейдар Алиевич, – поправил он меня, давая понять, что предпочитает обходиться без дополнения «муаллим». – А вас как по отчеству?

– Сабир Мамедович.

С тех пор меня все и всегда называли именно так – Сабир Мамедович. Только он, Гейдар Алиевич, после долгих лет знакомства и совместной косвенной и прямой деятельности называл меня Сабиром и обращался на «ты». И то делал это с глазу на глаз.

– Такой поток поступающих дел, Гейдар Алиевич, – продолжал я разговор, – что исключить неряшливость на столе я не могу.

– Понятно, рабочая обстановка. У меня не лучше, – согласился он. – Не успеешь закончить с одной партией дел, как приносят другую.

– Еще большую, чем была, – подхватываю я.

Он смеется.

– Иногда, – говорю я, завидую начальникам ЖЭКов. У них и бумаг мало, и им все равно, когда – сегодня или завтра поставить в них подписи и печати… Для них все это – канцелярщина.

– Тут Сабир Мамедович, – хитро щурится он, – мне думается, все – в качестве человека. В его внутренней ответственности и добросовестности. Ведь любое заявление, каждая бумага – чья-то проблема. А в нашем случае – даже судьба. И я давно пришел к такому выводу: о человеке можно составить мнение по тому, как он относится к письмам, заявлениям и вообще документам. Если как к никчемной канцелярской рутине – значит, ты имеешь дело с субъектом черствым и бездушным, как та же бумага. А если он читает, въедается в каждую строчку, вникает, видит проблему и ставит себя на место заявителя или обвиняемого…

Гейдар Алиевич сделал паузу, а затем добавил:

– … стало быть, он хороший человек. Во всяком случае – объективный. И решение его будет справедливым.

Я невольно и не без изумления вскинул на него глаза.

– Что, я не прав? – насторожился он.

– Напротив… Недавно, на совещании руководителей хозяйств города, где обсуждался вопрос о работе с письмами населения, эта мысль вертелась у меня в голове, а выразить ее я никак не мог. Вы же без всяких усилий. Не в бровь, а в глаз.

Гейдар Алиевич засмеялся.

– Если бы я был вашим шефом,– сказал он, – то подумал бы, что вы мне, мягко говоря, льстите.

– Не лесть. Зависть. Белая зависть. Вы так просто и легко сформулировали… Как теорему,– без всякой обиды парировал я.

– Это – опыт. Он и к вам придет,– сердечно накрыв ладонью мою руку, пообещал он.

Как бы там ни было, это его наблюдение, дающее оценку чиновнику, как человеку, крепко-накрепко впечаталось в меня.

Поговорив еще на общие темы, которыми, как я теперь понимаю, он прощупывал меня, Гейдар Алиевич приступил к тому, зачем пришел. Я протянул ему, накануне представленное мне горотделом КГБ, обвинительное заключение. Содержание его ему не понравилось. Путающая правовую аргументацию корявость и противоречивость изложения ни его, ни меня не устраивали. И мы работали над ним чуть ли не целый час. Если на чистоту, то не «мы работали», а он, Гейдар Алиевич. Он при мне практически заново переписал его, по ходу, тактичности ради, спрашивал какой из предлагаемых им словесных оборотов будет точней и уместней. Тогда меня поразило его чувство и понимание внутреннего смысла каждого употребленного слова и фразы. Заметьте, русского слова. Ведь в те времена вся документация велась на русском.

Позднее, работая под его началом в аппарате ЦК Компартии Азербайджана, я не раз обращал внимание, что не один из документов, положенных ему на стол, не уходил по назначению без его редакторской правки. Иногда коренной.

Помню растерянное лицо директора АзТАГа (Азербайджанское телеграфное агентство) Ефима Гурвича, которого перед каждыми съездами, пленумами и партийно-хозяйственными активами часто приглашали писать доклады, выступления, постановления и т.д.

– Живого места не оставил, – держа перед собой объемистую пачку машинописных листов и в прострации озирая приемную, потерянно пробурчал он.

– А как же? – отреагировал вышедший вместе с ним из кабинета Гейдара Алиевича заведующий общим отделом Яков Кирсанов. – Оставь свои амбиции непогрешимого редактора. И мы не лыком шиты. Ведь по делу же все.

– По делу-то по делу… Да вот посрамил, – досадливо ворча, он шаркающей, виноватой походкой пошел переделывать все написанное им.

Простите, я забежал на много лет вперед. На целых 13 лет. Согласитесь, существенный промежуток времени, имевший большое значение для наших с ним отношений, без которых была бы нарушена логика моего повествования.

…Поставив свою визу на переписанном им обвинительном заключении, мы распрощались. Разумеется, не навсегда. Он наезжал в Кировабад раз шесть-семь в году. И всегда мы виделись и подолгу общались. Не потому что я был какой-то необыкновенный, а потому что служебная надобность требовала от него встреч со мной. И чем больше мы общались, тем больше я проникался к нему теплыми родственными чувствами. Хотя никакого кровного родства между нами не было. То была душевная близость, природа которой не в биологии генов, а в некоем загадочном, совсем не изученном, но существующем и всем известном факторе, названном недавно учеными геномом человечества. Факторе, как я думаю, неземном, нездешнем. И дело вовсе не в том, что он мог расположить к себе любого, кто входил с ним в контакт, а в том, что некая сила, проделывающая это, никого не подпускала к нему в душу. Человек вообще загадка природы, а неординарный, большой человек – загадка в загадке. Я не хочу сказать, что для меня она, та сила сделала исключение. Нет, конечно. Но я понимал, а вернее – чувствовал его. Во всяком случае, так мне казалось. Это-то, на мой взгляд, меня и роднило с ним.

Я открыто и независимо от себя симпатизировал ему, и он, чувствуя искренность моего отношения, отвечал взаимностью. Меркантильного интереса ни с моей, ни с его стороны не было, и не могло быть. Он работал в одном ведомстве, я в другом. Ни я от него, ни он от меня не зависели. И ни я, и ни он, и никто другой на свете в то время даже не догадывался, что через какую-то пару-тройку лет его назначат шефом КГБ республики, затем он возглавит Азербайджан, а потом станет одним из руководителей державы, занимающей шестую часть суши земного шара. Никому и в голову такое не могло прийти. И если кому ведомо было о его головокружительном взлете на Олимп власти, то это были многозначительно молчавшие небеса, за непроницаемой голубизной которых едва слышно шелестят страницы книг нашей с вами предназначенности.