Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 13)

Самоходный гроб[39]

Хью Кертис сомневался, стоит ли принимать приглашение Дика Манта провести выходные в Лоуленде. Он мало что знал о Манте. Вроде бы тот был богат, эксцентричен и, как многие люди подобного сорта, увлекался коллекционированием. Хью смутно помнил, как однажды спросил у своего друга Валентина Остропа, что именно коллекционирует Мант, но ответ Валентина ему не запомнился. Хью Кертис был человеком рассеянным и забывчивым, и сама мысль о какой-то коллекции, не говоря уже о необходимости помнить все ее предметы, изрядно его утомляла. В его представлении воскресные сборища хороши только тогда, когда большую часть времени тебя никто не трогает, а остаток дня можно провести в обществе прекрасных дам. Неохотно порывшись в памяти – Хью ненавидел тревожить ее покой, – он все-таки вспомнил, как Остроп говорил, что в Лоуленде собираются исключительно мужские компании, обычно не больше четырех человек. Валентин не знал, кто будет четвертым, но настойчиво уговаривал Хью поехать.

– Тебе понравится Мант, – сказал он. – Он ничего из себя не корчит. Он такой, какой есть.

– Какой именно? – спросил его друг.

– Ну, он большой оригинал… и странный, если угодно, – ответил Валентин. – Он, если хочешь, являет собой редкое исключение: он эксцентричнее, чем кажется, в то время как большинство людей, наоборот, оказываются более заурядными, чем думаешь вначале.

Хью Кертис с ним согласился.

– Но мне нравятся обычные люди, – добавил он. – И как мы, по-твоему, поладим с Мантом?

– О, – сказал его друг, – ему как раз нравятся такие люди, как ты. Обычные люди… что за глупое слово… я имею в виду, нормальные люди. Их реакции куда ценнее.

– От меня ждут реакций? – спросил Хью с нервным смешком.

– Ха-ха! – рассмеялся Валентин, легонько ткнув его локтем. – Никогда не знаешь, что он учудит. Но ты же приедешь, да?

Хью Кертис пообещал, что приедет.

И все равно утром в субботу он пожалел о своем решении и стал прикидывать, как бы повежливее отказаться. Он был человеком не первой молодости, с устоявшимися представлениями и, хотя не был снобом, все же имел привычку судить о новых знакомствах по меркам своего круга. В этом кругу не особенно привечали Валентина Остропа, который был самым своеобразным из его друзей. Наедине с Хью он бывал очень даже приятным, но, оказавшись в компании родственных душ, начинал откровенно форсить, чего Хью интуитивно не одобрял. Он никогда не проявлял любопытства относительно друзей Валентина, полагая подобное неуместным, и не задавался вопросом, почему тот так меняется в окружении близких приятелей, а также что означают эти перемены. И все же Хью не оставляло предчувствие, что при Манте Валентин проявит себя не с лучшей стороны.

Может, послать телеграмму, сославшись на непредвиденные обстоятельства? Хью обдумал такой вариант, но, отчасти из принципа, отчасти из-за лени (ему не хотелось утруждать свой мозг, придумывая благовидные оправдания для отказа), решил ничего не менять. Тем более он уже написал, что непременно примет приглашение. У него также мелькнула мысль (совершенно необоснованная), что Мант узнает правду и устроит ему что-нибудь гадкое.

Он сделал, что мог, для собственного спокойствия: нашел в расписании поздний поезд, на котором еще успевал к ужину, и телеграфировал о времени прибытия. Он рассчитал, что приедет в имение в начале восьмого. «Даже если ужин подадут поздно, в половине девятого, – размышлял он, – вряд ли со мной что-то случится за час с четвертью». Эту привычку обозначать временные рамки относительной безопасности от неведомых бедствий Хью приобрел еще в школе. «Что бы я ни натворил, – говорил он себе, – они же меня не убьют». Во время войны этот мысленный оберег временно утратил силу: его очень даже могли убить, собственно, для того все и затевалось. Но теперь, когда вновь воцарился мир, защитные свойства его восстановились, и Хью прибегал к нему чаще, чем сам себе в этом признавался. Как ни смешно, он прибегнул к нему и сейчас. Досадно было лишь то, что он прибудет в имение уже в сентябрьских сумерках, ведь составлять впечатление о новом месте предпочтительнее при свете дня.

Два других гостя не разделили желания Хью Кертиса приехать позже. Оба прибыли в Лоуленд как раз к чаю. Приехали по отдельности – Остроп на машине, – но встретились практически на пороге, и каждый втайне подозревал, что другой специально явился пораньше, чтобы пообщаться с хозяином дома наедине.

Но даже если они и имели такие намерения, их надеждам все равно не суждено было бы сбыться. Подошло время чая, в чайнике закипела вода, но Мант по-прежнему не появлялся, и Остроп наконец попросил своего собрата-гостя заварить чай.

– Назначаю вас заместителем хозяина, – сказал он. – Вы хорошо знаете Дика, уж точно лучше, чем я.

И это была правда. Остроп давно хотел познакомиться с Тони Беттишером, который теперь, после смерти некоего Скуарчи, смутно известного Валентину только по имени, занял место старейшего и ближайшего друга Манта. Сам Беттишер был невысоким, темноволосым и коренастым, и его внешний облик никак не указывал ни на свойства его характера, ни на род занятий. Валентин знал, что Беттишер работал в Британском музее, но точно так же мог быть и каким-нибудь биржевым маклером.

– Вы, должно быть, бывали в этом имении во все времена года, – сказал Валентин. – А я здесь осенью впервые. Как тут красиво!

Он выглянул в окно, выходившее на лесистую долину и горизонт, скрытый верхушками деревьев. В саду жгли листья, и запах доносился в дом.

– Да, я здесь достаточно частый гость, – отозвался Беттишер, колдуя над заварочным чайником.

– Насколько я понял из письма, Дик недавно вернулся из-за границы, – сказал Валентин. – Но почему он уехал из Англии в ту редкую пору, когда здесь вполне сносно? Интересно, он ездил для удовольствия или по делу? – Склонив голову набок, он посмотрел на Беттишера с выражением притворного отчаяния.

Беттишер протянул ему чашку с чаем.

– Как я понимаю, он всегда действует по собственным побуждениям.

– Да, но что это за побуждения? – воскликнул Валентин с наигранной досадой. – Конечно, наш Ричард сам себе голова, мы все это знаем. Но у него должны быть какие-то причины. Я не думаю, что ему нравится путешествовать. Это так хлопотно и неудобно. А Дик любит комфорт. Вот почему он берет с собой столько багажа.

– Да? – спросил Беттишер. – Вы ездили вместе?

– Нет, но мой внутренний Шерлок Холмс это установил, – объявил Валентин с победным видом. – Верный Франклин не успел разобрать вещи. Два огромных ящика. И это вы называете личный багаж? – Он произнес эту фразу весьма выразительно, набросившись на слово «личный», точно ястреб на горлицу.

– Возможно, там детские коляски, – предположил Беттишер.

– Вы думаете? Вы считаете, он коллекционирует детские коляски? Это многое объясняет!

– Что объясняет? – спросил Беттишер, ерзая в кресле.

– Его коллекцию, разумеется! – Валентин вскочил на ноги и посмотрел на Беттишера напряженным, серьезным взглядом. – И почему он ее никому не показывает, и почему так не любит о ней говорить. Неужели не ясно? Человек неженатый, холостяк sine prole[40], насколько мы знаем, и у него полный чердак детских колясок! Это уже совсем странно. Люди будут смеяться, а Ричард, при всей нашей к нему любви, все-таки слишком серьезен. Как, по-вашему, это уже подпадает под категорию пагубного пристрастия?

– Всякое коллекционирование – пагубное пристрастие. В своем роде порок.

– Ах, нет, Беттишер, не будьте суровым, не будьте циничным – все-таки не порок, а замена пороку. Но скажите, пока он не пришел – а он наверняка скоро придет, того требуют законы гостеприимства, – я был прав в своем предположении?

– В каком именно? У вас их столько…

– Я имею в виду, для чего он ездит по заграницам, чем заполняет свой дом, о чем думает наедине с собой – иными словами, его коллекцию. Он собирает детские коляски? – Валентин выдержал театральную паузу.

Беттишер ничего не ответил. Его веки дергались, а кожа вокруг глаз как-то резко втянулась внутрь. Он уже открыл было рот, но Валентин не дал ему сказать:

– О, нет. Разумеется вы его доверенное лицо, ваши уста запечатаны. Не говорите мне, вы не должны ничего говорить, я вам запрещаю!

– Что он не должен тебе говорить? – раздался голос на другом конце комнаты.

– Ой, Дик! – воскликнул Валентин. – Ты меня напугал! Тебе надо бы научиться ходить нормально, а не подкрадываться бесшумно, да, Беттишер?

Хозяин дома подошел к гостям, беззвучно ступая и так же беззвучно смеясь. Это был невысокий, худой человек, что называется хрупкого телосложения, со вкусом одетый и подчеркнуто элегантный в манерах.

– Я думал, ты не знаком с Беттишером, – сказал он после всех положенных взаимных приветствий. – Однако, когда я вошел, ты с трудом сдерживал поток откровений, готовый сорваться с его уст. – Он говорил с легкой иронией, словно одновременно задавая вопрос и констатируя факт.

– Мы провели вместе не один час, – беззаботно отозвался Валентин, – за весьма интересной беседой. Угадай, о чем мы говорили.

– Надеюсь, не обо мне?

– О чем-то очень тебе дорогом.

– Стало быть, о тебе?

– Не насмехайся. Предмет нашей беседы… вернее, предметы… прочны и полезны.

– Да, придется тебя исключить, – задумчиво проговорил Мант. – И для чего их используют?