Лэрд Баррон – Лучшие страхи года (страница 8)

Верджил ждал ее там, чтобы обнять.

Только кладбище, отверстый склеп, вмещает так много смерти. Булыжники и щебень были на самом деле слоями костей, залежами спаянных в груды окаменевших скелетов, мумифицированных тел. Там было так много иссохших лиц, что ими можно было наполнить тысячи картонных ящиков из-под молока. Смерзшиеся ветви рук и ног оплетали тела вечных партнеров. Эта окостеневшая людская масса была укутана в клубки из лишайника, волос и истлевших листьев.

С территории мечты ее манила Норма. Она стояла на краю крыши. И сказала — добро пожаловать в лагерштетт. Добро пожаловать на тайное кладбище отчаявшихся и проклятых. Она распростерла руки и упала назад.

Дэнни застонала и обхватила свой кулак, обернутый мокрым тряпьем. Она пришла сюда нечаянно, но полностью растворилась в своей преданности и служении, и сейчас стояла перед самой ужасной тайной мира. Ее колени дрожали и подгибались.

Верджил стремительно исчез и вдруг оказался в шаге от нее. Он пах лосьоном после бритья и гвоздикой: старые, мучительно знакомые запахи. А еще он пах землей и плесенью, его лицо пошло рябью — так под струями ливня возникают маленькие, плотные волны — и начало превращаться в грязь.

«Ступай и спи», — сказал он в скрежете листьев и шуме капель. Он вцепился пальцами в ее плечи и медленно, неумолимо тянул к себе. Его грудь была холодной, как пустота, а руки железным кольцом смыкались вокруг нее и укладывали в ил и грязь. Губы прижались к ее губам. Язык был гибким, волокнистым, и она подумала о липких бурых корнях, ковром стелившихся в лесной чаще. Другие руки срывали с нее одежду, дергали за волосы, другие рты посасывали ее шею, ее груди, и она подумала об уродливых грибах и суетливых многоножках, вечно карабкающихся муравьях и обо всех тех, кто извивается в лишенных солнечного света ходах и туннелях, ползает там и неутомимо ест.

Дэнни ослепла, но образы неслись по спутанным проводам ее сознания.

Верджил и Кит отплясывают свинг на крыльце их дома в Новой Англии. Они только что кончили играть на заднем дворе, на Ките все еще его форма «Красных носков»,[10] а Верджил крутит в пальцах бейсбольный мяч. В низко нависшем небе зажигаются звезды, а на улицах один за другим вспыхивают фонари. Ее мать стоит по колено в волнах прибоя, передник надувается и хлопает на поднимающемся ветру. Она простерла вперед руки. Кит, розовый и сморщенный, кричит на руках у Аэнни, пуповина еще влажная. Верджил прижимается ладонями к стеклянной стене. Его губы шевелятся, произнося: «Я люблю тебя, моя сладкая».

«Я люблю тебя, мамочка», — говорит Кит; сморщенное младенческое личико склоняется к ее лицу. Вот отец аккуратно складывает свою одежду — полицейскую форму, которую носил двадцать шесть лет, — и забирается в ванну. «Мы любим тебя, девчушка», — говорит папа и засовывает в рот ствол служебного револьвера. Да, в их семье было принято вот так сбегать при определенном стечении обстоятельств, это была генетическая предопределенность. Мама утопилась в море, так велико оказалось ее горе. Брат ухитрился покончить с собой во время полицейской акции в какой-то чужеземной пустыне. Эта тяга к саморазрушению была неотвратимой, как зов ее крови.

Дэнни ударила куда-то вправо. Липкая грязь впиталась в нее, залепила волосы, потекла из носа и рта. Она закашлялась, поперхнувшись, руки терзали противника, и тот исчез в туманной зыбкости болота. Ее ногти, ломаясь, скребли заледенелую щеку смутно различимого женского лица; незнакомка полностью потеряла человеческий облик под медленным и постоянным действием клещей гравитации и времени. Дэнни застонала. Где-то начал петь козодой.

Хриплые и пронзительные голоса звали ее сквозь деревья. Отзвук был слабый, как эхо из глубины колодца. Несомненно, голоса живых. Сердце Дэнни глухо застучало, вновь запущенное всплеском адреналина, вызванным этим ее почти смертельным опытом. А еще едва ощутимо пробивалось зарождающееся чувство вины, будто она совершила что-то невообразимо глупое. Дэнни с трудом поднялась на ноги и побежала.

Маслянисто-черная ночь затопила лес. Где-то плакал мальчик: «Мама, мамочка!» Плач смешивался с заунывным пением козодоя. Дэнни выбралась из сада, иссеченная ужасом и сожалением. К тому времени, когда она отыскала дорогу во тьме и, спотыкаясь, набрела на группу поисковиков с их сигнальными фонарями, она уже почти полностью забыла, откуда пришла и что там делала.

Дэнни снова открыла глаза в больнице, в мрачной комнате, и встретилась с неумолимым любопытством доктора Грина.

Она спросила:

— Мы можем пока оставить эту тему? Только на время. Я устала. Вы не представляете насколько.

Доктор Грин снял очки. Его глаза были налиты кровью, взгляд казался жестким, но все-таки очень человечным.

— Дэнни, с вами все будет в порядке, — сказал он.

— В самом деле?

— «И до ночлега путь далек»,[11] и все в таком духе. Но да, я верю в это. Вы откровенны, и это очень хорошо. Это прогресс.

Дэнни закурила.

— На следующей неделе мы обсудим дальнейшее лечение. Есть несколько лекарств, которые мы еще не пробовали. Может, вам стоит завести собаку. Я знаю, что вы живете в квартире, но специально обученные животные умеют творить чудеса. Идите домой и отдохните. Это лучшая терапия, которую я могу вам рекомендовать.

Дэнни сделала последнюю затяжку и держала догорающий огонек поближе к сердцу. Затем она опустила окурок в пепельницу. Вдохнула легкое облачко дыма и подумала, не так ли выглядит ее душа, души ее любимых. Точно не зная, что сказать, она не сказала ничего. Пленка в кассете перестала вращаться и остановилась.

Е. Майкл Льюис

ГРУЗ

Ноябрь 1978 г.

Мне снился груз. Тысячи ящиков из неоструганных сосновых досок, о которые можно занозить себе руки даже через рабочие рукавицы, были сложены штабелями в грузовом отсеке самолета. Штампы с непонятными цифрами и странными аббревиатурами сердито мерцали тускло-красным цветом. В этих ящиках должны были лежать покрышки для джипов, но некоторые из них оказались огромными, как дом, а другие — маленькими, как свеча зажигания, и все они крепились к поддонам с помощью ремней — таких, как на смирительных рубашках. Я пытался проверить каждый из них, но их было слишком много. С глухим скрипом ящики начали сдвигаться, а потом весь груз обрушился на меня. Я не мог дотянуться до переговорного устройства, чтобы связаться с пилотом. Самолет качало, и груз вдавливался в меня тысячами острых граней. Он выжимал из меня жизнь, даже когда самолет резко пошел на снижение, даже когда он начал падать, и звонок интеркома орал словно резаный. Но кроме этого звука был и другой — он доносился из ящика рядом с моим ухом. В нем копошилось что-то гнилое и влажное, оно стремилось выбраться наружу, и я знал, что лучше мне его не видеть.

Этот звук сменился постукиванием планшета по металлической спинке кровати. Я открыл глаза. Надо мной с планшетом в руках стоял рядовой ВВС (недавно в Панаме, судя по намокшему от пота воротнику) и выглядел так, будто боялся, что я оторву ему голову.

— Техник-сержант[12] Дэвис, — сказал он, — вас срочно вызывают на стоянку.

Я сел и потянулся. Парень протянул мне планшет с прикрепленной к нему декларацией: вертолет HU-53 в разобранном виде, экипаж, технический и медицинский персонал следуют в… а это что-то новое.

— Аэропорт Тимехри?

— Это рядом с Джорджтауном, в Гайане. — Видя, что мне это название ни о чем не говорит, он продолжил: — Бывшая британская колония. Раньше там была авиабаза Аткинсон.

— А задание-то какое?

— То ли массовая эвакуация, то ли вывоз беженцев из местечка под названием Джонстаун.

Американцы в беде. Большую часть своей летной карьеры я только тем и занимался, что спасал американцев из горячих точек. Но все-таки это приятнее, чем перевозить покрышки от джипов. Я поблагодарил парня и поспешил переодеться в чистую форму.

Я ждал очередного Дня благодарения на авиабазе Ховард в Панаме — с фаршированной индейкой в столовой, футболом по армейскому радио и кучей свободного времени, чтобы попить-погулять. В последнем рейсе с Филиппин все прошло как по нотам, и пассажиров, и груз мы благополучно доставили. И вдруг такой облом.

Впрочем, неожиданности для бортоператора — дело привычное. С-141 «Старлифтер» был крупнейшим военно-транспортным самолетом, способным перебросить в любую точку земного шара семьдесят тысяч фунтов груза или двести солдат в полной боевой выкладке. Длиной он был с половину футбольного поля, а его стреловидные крылья нависали над бетонной площадкой перед ангаром, как крылья летучей мыши. Благодаря Т-образному хвостовому оперению, двухстворчатому люку и грузовой рампе «Старлифтер» превосходил любой из транспортных самолетов. Ну а я совмещал на нем обязанности грузчика и стюарда и отвечал за компактное и как можно более безопасное размещение грузов.

Я уже закончил с погрузкой, заполнил все ведомости и занимался тем, что распекал местных ребят из наземной команды за то, что они поцарапали мне обшивку, когда меня отыскал все тот же рядовой.

— Сержант Дэвис! Планы поменялись, — проорал он, пытаясь перекричать визг автопогрузчика. И протянул мне новую декларацию.

— Дополнительные пассажиры?

— Новые. А врачи здесь останутся. — Он добавил что-то неразборчивое о постоянно меняющихся приказах.