Лера Ко – 13 историй из жизни моего отца (страница 3)

Я ошеломленно сел на свое место. И что это было?! Всем, значит, можно гадать, а мне нет? Даже денег не взяли. Ох уж эти собаки! То на картах, то на дорогах…

Поезд ехал дальше, уже было пора ложиться спать. Наутро я планировал добраться до моря и начать искать свой сундук с приключениями.

‒ Слушай, ‒ спросил я своего школьного знакомого, ‒ а все-таки, как думаешь, почему они ушли?

‒ Кто? – сонно ответил он с соседней полки.

‒ Ну, цыганки.

‒ Какие?

‒ Которые гадали, конечно.

‒ Думаю, испугались.

Я призадумался…

‒ Чего же?

‒ Ясное дело, вот это увидели! – и он похлопал рукой по крючку с одеждой.

Я отвернулся.

Потом я еще много раз возвращался к этой истории. И до сих пор не знаю, что же именно тогда произошло. Это была история, положившая начало графе «Что-то странное», но стечение всех обстоятельств моей жизни, а именно собак (особенно черных), путешествий, поездок и якобы случайных встреч и совпадений, натолкнули меня на идею, что такого рода истории нужно собирать. Однажды они бы стали отличной книгой.

Собственно, именно этой книгой они и стали, а история про цыганку, которая отказалась мне гадать, потому что ее волшебные карты показали ей мою судьбу, стала первой главой того произведения, что читатель сейчас держит в руках.

История 2. Про тетрадку, в которую я все записываю

Посвящается всем черным гелевым ручкам, которые были истрачены на написание рассказов

Была у меня привычка все записывать. Школьная такая, смешная, детская, но я ею очень гордился, учил и поучал всех вокруг, хвастаясь и ставя в пример свое умение и желание вести подробные записи.

Началась она с мамы, но не с моей, а с мамы моего друга. Однажды, когда я пришел к ним в гости, я услышал от нее сказанную с гордостью похвалу своему сыну: мол, у него есть такая специальная тетрадка, в которую он выписывает все цитаты и интересные поговорки. И, мол, она у него уже такая толстая ‒ вон сколько насобирал анекдотов и вычиток!

И мне самому тоже ужасно захотелось такую тетрадку. Придя домой, я стал перебирать те, что у меня были отложены на новый учебный год. Все они не годились. Нехорошо использовать тетрадку для алгебры для таких высоких целей. На следующий день я пошел в магазин, стал выбирать из имеющихся там. Нашел парочку, принес домой, сел писать. Мыслей почему-то не было. Я стал вспоминать какие-нибудь цитаты, но на память это сделать оказалось однозначно невозможно. Тогда я взял свою любимую коллекцию книг. Автор перед каждой главой писал какие-то умные замечания на латыни, применения которых в литературе я не слишком понимал. Но это же латынь, сами понимаете! Выписал из десяти томов я прилично и, довольный, лег спать.

На следующее утро я понял, что тетрадка мне не нравится. На кой черт мне цитаты? Пересказывать я их не буду, ссылаться на автора тоже, да и признаваться, что у меня вообще есть что-то подобное, тоже как-то не хотелось. И вряд ли моя маман станет этим гордиться, все-таки ее сын я, а не автор ремарок на латыни…

Я был разочарован этим опытом, хотя он и послужил большему делу: свою тетрадку я все-таки завел. Писать крупные рассказы у меня не было времени, поэтому я просто записывал очерки и зарисовки, которые однажды планировал (или как раз-таки не планировал) переделать во что-то масштабное. Это было забавно, потому что рядом с какими-то мимолетными идеями я отмечал и глубокие, тревожащие меня мысли. Перечитывая это причудливое соседство, я вдохновлялся еще больше, думая, что однажды из этого всего обязательно выйдет что-нибудь путное.

Через какое-то время я явно ощутил, что моему творчеству чего-то не хватает. Было довольно сложно определить, чего же, потому что в школьный период писанины в целом хватало, а в летнее время у меня часто хромало вдохновение, поскольку количество впечатлений и информации превышало способность сконцентрироваться. Но я старательно вел тетрадку, иногда просто перелистывая и даже записывая отдельные слова и словосочетания. Такие идеи были тоже хороши, но все чего-то не хватало. И я решил купить ручки. Конечно же, цветные ручки.

Мысли были разделены на категории, и на каждую – по отдельному цвету: синий, красный, зеленый. И в то время только начали появляться серебряные ручки. Я купил себе одну, сначала на пробу, а потом начал ею писать везде, залезая даже на поля: так она мне нравилась. Я даже решился однажды показать маман ряд своих выписок, желая впечатлить ее своей новой серебряной ручкой. Мать долго смотрела, хмурясь моему нетерпеливому сотрясанию тетрадкой, а потом выдала: «Карандашом писал? Цвет какой-то… Простой».

Я был поражен. Все ручки отошли на задний план, а на синюю я и смотреть не мог! Как вы понимаете, с тех пор я и люблю писать карандашом. Простой карандаш для меня как зеленый свет. Увидел заточенную головку – хватай и вперед, к великим цитатам!

Все мы меняемся, менялись у меня и тетрадки. Они все так и назывались – «тетрадки» ‒ но вид их определенно развивался. В какое-то время я очень увлекся блокнотами. Эти всегда были модные: обложка откидывалась или наверх, или в сторону, но всегда ‒ с твердым последним листом-спинкой. Был блокнот с подмигивающей девицей и даже с надписями по-английски. Они быстро кончались, как и мой настрой, поэтому эта эпоха прошла почти что бесследно. И вернулось желание завести тетрадку, когда мои дети пошли в школу. Это была странная зависть: у них такие красивые обложки, у этих свеженьких, новых, на кольцах, чистых листах для творчества. Я поступил очень мудро, горжусь собой: я купил несколько (признаюсь, исключительно под мой вкус и размером с альбомный лист) плотных тетрадей с разноцветными обложками ‒ конечно же, для детей, им же тоже надо записывать цитаты их любимых книжек, ‒ и предложил им на выбор, решив, что все, что не досталось им, останется мне. В хозяйстве все пригодится. Сын сразу отказался вообще. Дочь взяла темно-коричневую: спереди обложка была мягкой, едва ли плотнее обычного листа, а сзади имелась твердая картонка. Как она заявила, так удобнее писать на коленках. Я был полностью с ней согласен, хотя по всем правилам воспитания и должен был агитировать за исключительное письмо за столом. А мне досталась ярко-желтая, с изображением осени, на скрепках, а не на кольцах, на ней красными буквами было выведено “Notebook”. Юный мой писатель творил серебряной и золотой ручками, а я продолжил свою верную традицию пользоваться простым карандашом.

Хотелось бы здесь отметить, что «время шло», но оно не шло, а мчалось со страшной скоростью, и не хватало мне листов, листиков, страничек и полей для конспектирования всего гениального, что для меня готовила жизнь. Но в какой-то ее момент я вдруг понял, что так давно ничего не записывал, что блокнот мой покрылся пылью, и что восприятие всей этой идеи у меня поменялось. Рукописи горели, и именно в этом в тот период для меня и была вся их прелесть. Я внезапно осознал, что не хочу сам читать, и не хочу, чтобы кто-то читал мои заметки. Они уже не были личными, поскольку принадлежали другому мне, а всем знакомая переоценка ценностей сделала нового меня очень ворчливым и придирчивым. К тому же за все эти годы я сделал один очень важный вывод: люди склонны верить написанному больше, чем сказанному. Ты их, значит, убеждаешь в чем-то, а они тебе железное «А я читал». И спор испорчен. Читал он, видите ли. Мало ли кто там это написал?!

Я избавился ото всех «блокнотов», решив держать свое творчество при себе. Это было нелегкое испытание, все время хотелось цитировать авторов выражений на латыни из детских книжек, и когда меня спрашивали, откуда я это взял, мне даже сослаться на «я читал» нельзя было. Я пожимал плечами, видя, что редко кто мне верит. Не выдержав, я завел-таки себе тетрадку и назвал ее про себя «гаражным блокнотом». На самом деле это было что-то вроде крупной записной книжки, из которой я даже позволял себе выдергивать листы, хотя они и были исписаны простым карандашом. А это практически сродни скрижалям! Но я был и в том возрасте, когда мог делать в гараже все что хочу. Ах, да, я же не рассказал вам, откуда взялось такое название… Все очень просто. Я ощущал, что моим мыслям уже не нужно быть оформленными в том виде и объеме, как в молодости. Но им определенно требовалась починка. Я сделал своего рода гараж для своей головы: загоняешь туда мысль, чинишь ее, меняешь масло, фильтры, переобуваешь сезонную резину – и вуаля! Снова можно ездить безопасно. Иногда мысли там подолгу гостили, даже зимовали, как в настоящем гараже. Ведь его задача какая? Сторожить, оберегать, защищать от негативного воздействия окружающей среды. Мой блокнот удачно со всем этим справлялся. И я уж думал, что так будет вечно.

Но время, как мы помним, бежит. Я достал его, пролистал. Поставил на полку. Потом еще раз достал, еще раз вернул на место.

И пока читатель будет ждать выхода новой главы, пусть думает, сколько же сезонных комплектов поменяли мои «гаражные» мысли, прежде чем стать тем, что будет «ездить» по бездорожью этого произведения.

История 3. Так выглядит надежда

Вера, жаба и любовь

Дело было по осени.

Я вообще люблю осень, она всегда кажется мне уютной и умиротворяющей. Сначала лучи еще напоминают о теплом летнем солнышке, но с началом ветров и первых легких заморозков мир укутывается в атмосферу дома. Хочется закрыться, зашториться, затопиться, как камин в вечерней комнате. Каждый начинает успокаиваться, отходить от суеты и подбирает для себя место для зимовки. Я сделал запасы книг, нарубил дрова летних воспоминаний, насобирал снов на зиму, приготовился и стал ждать.