Леопольд Захер-Мазох – Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток (страница 75)
Таким образом, тучки рассеялись, и мы с Джейн могли заняться своими собственными делами. Я напомнил ей о её словах, сказанных мне перед отъездом из Англии, и, смущённо поникнув головой, она ответила:
— Я… готова, если… вы хотите!
Так был решён день нашей свадьбы, и она состоялась в маленькой дворцовой часовне. Свидетелями нашего бракосочетания были королева Мэри и ещё два человека из её свиты, в присутствии которых священник соединил меня с Джейн неразрывными узами. Поздравляя нас, Мэри надела на шею моей жёнушки бриллиантовое ожерелье, стоившее добрых десять тысяч фунтов.
Освоившись с жизнью в Париже, Мэри быстро взялась за исполнение обещания, данного Генриху, и вскоре Людовику пришлось очень не сладко от молодой и красивой жены.
С первых дней Людовик выказал перед Мэри восторг и поклонение, она же отвечала супругу холодностью и высокомерием. Когда бы Людовик ни пожелал видеть её, молодая королева не находила возможным принять супруга. То и дело она представлялась больной или вдруг накидывалась на Людовика, со слезами обвиняя его в том, что он безбожно тиранит её, беззащитную женщину, и угрожая обратиться к брату Генриху за помощью и защитой. Однажды она заставила короля целое утро продежурить у её двери, сама же вылезла из окна и уехала со мной кататься верхом. Вернувшись обратно опять через окно, она накинулась на бедного старикашку с упрёками, что он продержал её целое утро взаперти в её комнате. Конечно, старику пришлось униженно молить о прощении!
По английскому обычаю, обед королевы Мэри проходил поздно вечером; она заставляла больного короля наедаться на ночь самыми неудобоваримыми, тяжёлыми кушаньями и непрерывно подливала ему вина, пока Людовик не валился под стол. Эти события невероятно забавляли весь двор.
Однажды Мэри взяла с собой супруга на прогулку верхом в такой холодный день, что Людовик всё время зяб и трясся, и слёзы текли по его заострившемуся носу, застывая и повисая на кончике сосульками.
Поведение Мэри было возмутительно, но она оправдывалась тем, что это — необходимая самозащита. Она заранее заявила Лонгвилю, что не желает Людовика в мужья, и если Франция всё же настояла и принудила её к этому, то она, Мэри, будет бороться и защищаться всеми доступными ей средствами.
Конечно, все видели и понимали, чего добивается Мэри, нарочно втягивая Людовика в опасный для его возраста и здоровья режим. Но никто даже не пытался обратить внимание Людовика на интригу. Со старым, дряхлым королём не считались, все видели, что он доживает последние дни, и взоры придворных были обращены на новое светило — юного герцога Франциска, племянника и наследника короля. Так как это «светило» заметно воспламенялось в присутствии Мэри, то среди придворных нашлось немало добровольных пособников, помогавших королеве постоянно выставлять своего супруга на потеху и разрушать его слабое здоровье.
Однако в этом «пылании» герцога Франциска мы с Джейн усматривали немалую опасность. Мэри уж слишком кружила ему голову, слишком легкомысленно играла с сердцем герцога Валуа, а ведь последний был смел, решителен, самонадеян и считал себя неотразимым! Поэтому легко могло случиться, что после смерти короля Людовика король Франциск пойдёт на всё, чтобы удержать Мэри при своём дворе и сделать её своей фавориткой. Тут уж ей труднее будет отвертеться! И вот, обсудив положение на все лады, мы с Джейн решили напомнить королеве о существовании на свете Чарльза Брендона.
— Эх вы, хитрецы! — смеясь, ответила она нам. — Да ведь герцог Франциск — почти такой же болван, как и братец Генрих! — Затем у Мэри вдруг навернулись слёзы на глазах, и, судорожно хватая меня за руку, она продолжала: — Неужели вы так плохо понимаете меня? Я отдала бы свою жизнь, если бы могла в этот момент опуститься на колени перед Чарльзом Брендоном! Неужели вы не знаете, что женщина с такой любовью на сердце, какую испытываю я, ограждена ото всего другого? Такая любовь — самый верный и надёжный оплот!
— Да, но герцог Франциск — опасный субъект, — заметил я, — и мне от души жаль видеть вас постоянно в таком скверном обществе!
— Конечно, герцог — плохой человек, но здесь, во Франции, по-видимому, существует своя мода на нравственность. Однако ко мне ничего не пристанет!
— О нет, легко может пристать! Нельзя ходить в дом, где имеется больной оспой, потому что заболевают не от желания или нежелания, а от заразы, — возразил я. — Здесь же — опасность нравственной заразы!
— Но неужели у меня недостаточно чистая, здоровая натура, чтобы я могла противостоять любой нравственной заразе, сэр Эдвин? Скажите мне откровенно! Если во мне нет этой добродетели, значит, во мне нет вообще ничего хорошего, потому что у меня ведь много других недостатков!
— Нет, государыня, вы — чистейшая из женщин, олицетворение всего, что заставляет мужчину падать ниц перед нею! — пламенно ответил я, припадая на одно колено и почтительно целуя руку Мэри. — Но… осторожность нужна и вам!
Как показало будущее, я был прав в своих опасениях. Однако мне не пришлось присутствовать при дальнейшем течении этой истории, не считая разве её развязки. Действительно, вскоре я и Джейн получили разрешение вернуться в Англию и сейчас же принялись за сборы.
На прощание Мэри вручила мне письмо к Брендону. Размеры и вес этого послания заставили меня воскликнуть:
— Ваше Величество, не лучше или будет мне заказать для этого маленького письмеца специальный сундук?
Смеясь сквозь слёзы, королева ответила:
— Я знаю человека, которому это письмо ни в коем случае не покажется слишком длинным! До свидания, друзья!
Так мы расстались с Мэри, с прекрасной, очаровательной, грациозной королевой-девственницей, оставив её среди чужих с одной только англичанкой — маленькой семилетней девочкой — Анной Болейн!
Глава XXI. Письма королевы
По возвращении в Англию я оставил Джейн в Саффолке, у её дяди лорда Болингброка, потому что решил по возможности не показывать своей жёнушки королю Генриху. Затем отправился в Лондон с двоякой целью: повидать Брендона и подать в отставку от своего придворного звания.
Когда я сообщил королю о своей женитьбе, он пришёл в сильную ярость из-за того, что мы не позаботились спросить его согласия. По счастью, у Джейн не было ни поместий, ни состояния, так как и то и другое было украдено у неё ещё в детстве отцом Генриха; поэтому королю только и осталось, что отвести душу ворчанием и бранью. Затем я попросил уволить меня от исполнения придворных обязанностей. Генрих согласился не сразу, но я настоял на своём и ушёл от него с лёгким сердцем.
Затем я оправился к Брендону и застал его в нашем старом помещении. Как начальник королевской гвардии и друг короля, он мог располагать несравненно более роскошными и удобными апартаментами, но предпочёл оставаться там, где протекала весна его любви.
Брендон был очень рад видеть меня и ещё более рад внушительному письму от Мэри. В этом письме Мэри сообщала между прочим, что дофин Франции, герцог Валуа, смертельно влюбился в неё и преследует её своей любовью. Пока старый король жив, ей, Мэри, ничто не может грозить, тем более что герцог Франциск Валуа женат на дочери короля Клавдии; но со смертью Людовика дело может принять более опасный оборот. Поэтому Брендон должен быть готов в любой момент, по первому знаку Мэри, поспешить к ней на выручку; от его поспешности может зависеть вся дальнейшая судьба их обоих.
Это письмо я вручил приблизительно в середине декабря, а уже через две недели прибыл гонец из Парижа, привёзший следующее послание Мэри:
Едва ли нужно прибавлять, что мы с Брендоном немедленно кинулись в Париж. Под предлогом желания навестить меня Чарльз приехал в Ипсвич, а оттуда мы отправились под парусами.
Король Людовик умер ещё раньше того, как послание Мэри прибыло в Лондон. Он скончался под Новый год. Когда мы прибыли в Париж, на троне восседал уже Франциск I. Все мои дурные предположения всецело оправдались. Не успел старый король закрыть глаза, как молодой явился к Мэри с объяснениями в любви. Он предлагал через три дня после смерти Людовика развестись с Клавдией и сделать Мэри своей королевой.
Каково же было его изумление, когда Мэри решительно отклонила это лестное предложение.
— Да понимаете ли вы сами, от чего вы отказываетесь, — крикнул он. — Я хочу сделать вас королевой над пятнадцатью миллионами славнейших на земле подданных, а вы собираетесь отклонить такой подарок.
— Да, Ваше Величество, я отклоняю это, и с полным сознанием! Я — королева Франции и без вашей помощи, хотя за эту честь я не дала бы даже гроша медного! Быть английской принцессой куда почтеннее! Что же касается любви, в которой вы мне признаетесь, то вам будет гораздо лучше подарить её своей верной жене, потому что для меня эта любовь — ничто. Моё сердце уже отдано другому, и я заранее заручилась согласием брата располагать своим сердцем по собственному выбору.