Леонид Зорин – О любви. Драматургия, проза, воспоминания (страница 41)
Алексей. Да отчего же? Его величеству Пугачеву сделано усекновение членов. Мужички берутся за ум, а всякая челядь в себя приходит.
Григорий. В этом-то, Алексей, и суть. Покамест дрожали за свои головы, было им не до нас с тобой. Где уж было с Орловыми воевать, когда Пугач у них на дворе. Теперь же вся мразь, какая ни есть, только и ждет, когда споткнемся.
Алексей. Помилуй, ты спас Москву от чумы, в честь твою в Царском воздвигнута арка.
Григорий. А ты турка без флота оставил. Что нам заслуги считать, Алеша? Чем больше заслуг, тем больше врагов. Иной раз чувствую: воздуха мало. Он злобой отравлен, тяжко дышать.
Алексей. Любят тех, кому покровительствуют. А тех, от кого зависят, – не любят. И что тебе любовь человеков. Любила бы женщина…
Григорий. Кабы так…
Алексей. Вздор, Григорий, каприз не в счет. Был и прошел. А ты остался.
Григорий. Алеша, слушай… тебе одному, другу, брату, крови своей, – не то, Алеша, вовсе не то! Такой ли была, так ли любила? Ведь рядом покойно стоять не могла, взор блуждал и руки дрожали. Звала меня своим господином. Да я им и был, можешь поверить. Стоило мне насупить брови, она уж на все была готова. Ах, брат, это не передать, ты только представь себе – императрица, властительница над жизнью и смертью сорока миллионов послушных рабов, меня как девочка поджидала, минуты считала, когда приду. А ныне – покойна и снисходительна. Еще того хуже – жалеет! Алеша! Кого она жалеет? Меня!
Алексей. Полно, она и в былые дни знала, что делает. Сколько ты тщился Панина укоротить, а ведь жив. Стало быть, нужен. И ведь уличен! Ведь дважды заговор обнаружен. Другому б не сносить головы.
Григорий. Все-таки он в опале.
Алексей. Не верю… и ты не веришь. Он угорь – вывернется. А все потому, что нужен, умен. А матушка наша умна сама. Умный-то к умному вечно тянется. Вот Лизавета была попроще – при ней сила была в цене.
Григорий. Васильчиков, по-твоему, мудр?
Алексей. Васильчиков – нуль, пустобрех, петиметр. И прост, незлобив. Его не страшись. Это, брат, женский туман, растает. Вот тезка твой – Гришка Потемкин – другой. Я, брат, его не оценил. Каюсь, думал, что простодушен. С такой комплекцией человек редко бывает стратиг, а поди ж ты…
Григорий. Видеть, видеть его не могу!..
Алексей. Вот в чем беда твоя, больно ревнив. Ревнивец когда-нибудь да опостылеет. А государыню ревновать – это как ревновать державу. Это уж объявить права не на женщину – на престол. Говоришь, звала господином! Гриша, что ночью не говорится. Ночному слову, любезный друг, нет ни цены, ни веры. Забудь.
Григорий. Уеду. Пусть вспоминает.
Алексей. Дурак. Делать ей нечего – вспоминать. С глаз долой, так из сердца вон. Нет. Орловы так не уходят. Орловы насмерть стоят. Затаись. Умей глаза закрывать. Не видеть. Страсть переменчива. Это, брат, море. Сегодня отлив, а завтра прилив. А ты знай сиди на берегу да жди погоды.
Григорий. Нет, не по мне.
Алексей. Мало ли! Ты вот мне говорил, что Панин Потемкина греческий план не одобряет.
Григорий. Что из того?
Алексей. А то, что это вовсе не худо. Глядишь, один другого пожрет.
Кто тебя звал?
Ферапонт. Виноват, ваше сиятельство. Поручик Мартынов. По срочному делу.
Алексей. Впусти.
Мартынов? От государыни?
Здравствуй, поручик. Чего изволишь?
Мартынов. Ее императорское величество просят пожаловать ваше сиятельство незамедлительно.
Алексей. Подожди.
Мартынов. Слушаюсь, ваше сиятельство.
Алексей. Ступай.
Видишь как? Легка на помине.
Григорий. Зовет тебя, а я ни при чем…
Алексей (
Григорий. Брат, не до шуток. В тебе есть надобность, а я про то и ведать не ведаю.
Алексей. Эй, Ферапонт, умываться. Живо. Царская служба ждать не любит. (
Григорий. В добрый час, Алексей.
Алексей. Господин пиит пусть отоспится.
Кустов. Что плоти сон, коль дух еще бодрствует?
Алексей. Ну, бодрствуй, да в меру. Гляди! (
Екатерина. Слушаю, Екатерина Романовна. О чем твоя просьба?
Дашкова (
Екатерина. Скучно тебе, княгиня, с нами? Три года пространствовала, два – здесь прожила, и уж назад тебя потянуло.
Дашкова. Ваше величество, я живу для сына. С той поры, как князь Михаил Иваныч оставил меня в сем мире одну, жизнь моя навсегда кончена. Мне для себя ничего не надо. Но моя обязанность вложить в Павла все, что оправдает любовь матери и даст ему одобренье отечества.
Екатерина. Не рано ль ты стала для сына жить? Гляди, княгиня, не ошибись. Дети любви нашей редко стоят.
Дашкова. Я надеюсь, что сохраню доверенность моего ребенка. Он вовсе не способен на зло.
Екатерина. Рада за тебя, коли так. А все же на досуге подумай. Я ведь не с потолка беру. Мы с тобой обе – Екатерины, у тебя свой Павел, у меня – свой. Храни тебя бог от моих забот.
Дашкова. Было время, ваше величество, я Бога просила, чтоб ваши заботы стали моими. Теперь обстоятельства переменились.
Екатерина. Что, милая, о былом вспоминать? Тогда мы обе молоды были. А на обстоятельства негодовать есть манера хорошенькой женщины. Уж если ты для сына живешь, учись смиренью. Вот мой совет.
Дашкова. Благодарю вас, ваше величество. Это совет бесценный.
Екатерина. Ой ли? Не идет тебе, Катя, схима. Старит. Я постарше тебя, а кто из нас моложе глядится, скажи по совести?
Дашкова (
Екатерина. Спасибо, мой друг. А все оттого, что женщина должна быть женщиной и жить настоящим. Мне Дидерот еще пять лет назад писал: княгине Дашковой двадцать семь? Я полагал, ей уже сорок!
Дашкова. Делает честь его наблюдательности.
Екатерина. Чрезмерное умствование женщину сушит. Боюсь, что Никита Иванович Панин сыграл в твоей жизни дурную роль.
Дашкова. Он вам не по сердцу. Ах, ваше величество! Меня лишиться – утрата малая, но Панин – потеря невосполнимая. Вас хотят разлучить, это можно понять. Человек значительный возбуждает ненависть.
Екатерина. Так я о себе не худого мнения – значительных людей не страшусь. Посредственности, которых амбиции за счет способностей разрослись, мне тягостны. Большие умы делают б
Дашкова. Вы его не любите, ваше величество.
Екатерина. Я его довольно ценю – любить же его не обещалась. В моем положении любить опасно – за любовь расплачиваются, и больно. Зато у тебя, моя смиренница, старая приязнь цела. И чем он тебя прельстил, не пойму. Бледен, болезнен, вял в порывах – таков ли настоящий мужчина?
Дашкова. Ах, этого не было.
Екатерина. Полно, мой друг. Не потеряй господин Панин по милости твоей головы, думаю, не был бы он со мною тому назад тринадцать лет. Слишком хитер, да осторожен.