Леонид Жуховицкий – Странности любви (страница 3)
Потом была Валя — „голубая кровь“, неожиданно возникшая в таежной глухой тайге. В цивилизованном городе она бы выглядела на своем месте, но в сильные морозы сибирской тайги, в тяжелых бытовых условиях только что начавшейся грандиозной стройки ей было нелегко. Мы нашли друг друга, и часть ее ноши перешла на мои плечи. Появилась теплая комната, обстановка… Ходили в гости, в кино, обнимались прямо на улице. Потом я уехал по вызову в Узбекистан, получил квартиру, ждал ее, но она не приехала.
Появилась Юля, уроженка Томской области, спокойная, деловая и хозяйственная. Муж ее бросил с ребенком и уехал. Воспитывалась в детдоме, играла на гармонии частушки. Этакая разбитная на вид женщина, но была преданной и честной. Никогда не ссорилась. Казалось бы, жизнь наладилась, но объявился муж, и я уступил ему дорогу.
Последняя — Анна. Хотя она была старше меня на три года, в моем представлении она осталась девчонкой по своей натуре. Въелась она в мою душу так крепко, что только спустя год, наполненный сплошными переживаниями и скитаниями, я немного успокоился. Постарел я на десять лет, но благодарю судьбу, что встретил Анну. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил, что оставил ее. Боялся, что все кончится трагедией, потому что чувствовал, что не могу противостоять ее пристрастию к „зеленому змию“, к бесшабашному и безрассудному поведению. Но какая сильная натура, которая даже в своей начавшейся агонии притягивает к себе!
Сейчас я весь в работе, хожу в кино, читальный зал, ищу хорошие стихи и перекладываю их на музыку для гитары. Часто натыкаешься на хорошие книги, и это вроде откровения, беседы с понимающим тебя товарищем. Совсем недавно я открыл для себя литовскую поэтессу Саломею Нерис и нахожу ее стихи самыми лучшими по внутреннему подтексту, заложенному в них. Мне кажется, надо всегда быть заполненным чем-нибудь — любимой работой, музыкой, хорошей книгой… Хлебом единым сыт не будешь. Но если придет любовь — зеленая улица ей, пускай я растворюсь в ней, так как нет ничего прекрасней этого священного чувства, этого одновременного удара двух сердец, бьющихся в налаженном и устроенном ритме.
До свидания.
Одиннадцатое плавание Колумба
Письмо о любви чаще всего вызывает у писателя-публициста чувство растерянности.
Публицистика — самая практическая часть литературы, своего рода отряд немедленного действия, скорая помощь, готовая сразу же отозваться на тревожный сигнал.
Человеку плохо?
Значит, надо помочь!
Пожалуй, в большинстве случаев удается: ведь публицист неплохо вооружен.
К вам несправедлив начальник? Ну что ж — законы писаны и для него. К тому же над начальником тоже есть начальство. Так что в подобном конфликте главное — быть правым.
Вас измотала квартирная склока? Разбираться в ней нужно и тягостно, но и тут можно найти концы. И тут есть правила, на которые можно опереться. Есть общественное мнение. Есть, наконец, простая человеческая совесть: не часто, но все же удается ее разбудить, и тогда она поднимается с колен, брезгливо отбрасывает копеечные счеты, и в ее светлом пламени сгорают дотла еще не посланные анонимки.
Во многих случаях можно поддержать человека.
Но вот просит помощи младший сержант Владимир, который за месяц до призыва «совсем неожиданно, очень просто и случайно познакомился с кареглазой девчонкой». Вот рассказывает он: «Однажды вечером мы говорили о жизни, а потом разговор продолжили клятвой друг другу, что мы всегда, всю жизнь будем вместе, что, как бы ни было ей трудно, она будет меня ждать и обязательно дождется. Я смотрел ей в глаза и верил, потому что не мог не поверить». Вот жалуется он: «Я написал ей очень большое письмо, а затем начал писать почти каждый день и с нетерпением ждал ответа. Но писем от нее нет до сих пор». Вот мучается: «Что мне остается делать, о ком мечтать, кого любить, кому верить или просто зачем тогда жить?» Вот просит: «Напишите ей, объясните все».
Да, плохо человеку.
Но чем я могу помочь вчерашнему фрезеровщику, младшему сержанту Володе?
Ну, допустим, напишу его «кареглазой девчонке». Допустим, объясню, какой он хороший, серьезный парень. Дам понять, что тяжелую ношу солдата он тащит сейчас не только за себя, но отчасти и за нее. Намекну, что хоть жизнь перед ней и длинная, но парень лучше Володи может ведь и не встретиться. Постараюсь передать, как ему сейчас плохо и больно.
А она прочтет все это, со всем согласится полностью — и ответит коротенькой фразой:
— Но я его не люблю.
И — конец. И — ничего не стоит вся моя логика, вся Володина правота. Перед детской, ничего не объясняющей фразой бессилен и младший сержант, и старший лейтенант, и даже генерал.
Все мы люди, все стремимся к справедливости. Но как много несправедливости в любви!
Уж как выделялась среди бедных провинциальных барышень глубиной и искренностью Татьяна Ларина! А Онегин ограничился тем, что прочел ей снисходительную и потому особенно обидную нотацию. А пылкий Ленский вообще ее не замечал — зато души не чаял в глупенькой Ольге.
А Джемма из тургеневских «Вешних вод»? Ведь была не просто красива — прекрасна. А как любила! Так что же увело героя повести в добровольные рабы к хищной и эгоистичной светской бабе?
Нет, Володя, бесполезно писать твоей кареглазой красавице. Если писать, так тебе…
Да, ушла девочка — больно! Но, видно, нитка, натянутая между вами, была слабая — оборвалась бы не сейчас, так позже. А девочка была бы уже женой, матерью твоего ребенка…
Тебе кажется, что кареглазая обманула. Но ведь по-своему она, пожалуй, оказалась честна. Конечно, плохо, что клялась в вечной любви. Однако и ее надо понять. Южный город, летняя ночь, а любовные клятвы так красивы, когда их слушаешь или произносишь сама. Кажется, еще чуть-чуть — все вдруг заговорят стихами, как в цветном фильме «Романс о влюбленных»…
…Так что, Володя, давай не придирайся к словам, даже если они так торжественны. И — спасибо девушкам, обманывающим в первый же месяц!
А тебе пожелаю найти подругу, в которой ты сумеешь разглядеть что-нибудь посущественнее, чем цвет глаз.
Четверо написали о любви, все по-разному.
Кто же из них счастливее?
Ответ звучит почти кощунственно, не сразу решаюсь его записать, но другого не вижу.
Девушка, у которой погиб друг.
Ее беда громадна, непоправима, не сравнима с прочими. Ушел человек, самый близкий, который ни по каким законам не мог, не должен был уйти.
Впрочем, он и не ушел. Хорошие люди, даже умирая, не бросают близких. Вот и этот — остался.
Остался воспоминаниями о вымытых полах и о цветах, бог знает как добытых в степном Казахстане. Остался смешной и такой человечной песенкой, придуманной специально для больной девочки:
Остался старой гитарой, подаренной в последний его день. Впрочем, «подарок» — слишком официальное, холодное слово. «Знаешь, гитару возьми с собой. Пусть у тебя будет». Вот и все.
Говорят, утопающий хватается за соломинку. Для умирающего и соломинки нет. Его единственный шанс хоть как-то уцепиться за жизнь — наша с вами память.
Вероника оказалась человеком надежным: погибший друг в ее памяти как живой.
Теперь, возможно, он будет жить в памяти многих читающих эту книжку. Он был маленькой частью человечества, но очень необходимой, потому что был добр — всякая утечка доброты болезненно воспринимается живущими на земле.
«Не знаю даже, почему вам я высказала все, чего не высказала никому», — пишет Вероника. Может, для того и высказала, чтобы мир после гибели ее друга не стал равнодушней и жестче? Или просто захотелось поделиться доставшимся ей богатством — дружбой веселого, доброго, сильного человека?
Вероника еще очень молода. И в то же время, судя по письму — вполне зрелый характер. Видимо, не случайно. Человеческая личность вырастает не на услышанном, а на пережитом. Веронику же судьба воспитала по-крупному: большая боль, большая радость, большое горе.
Никому не пожелаю такую школу. Но уж если выпала…
Человек, прошедший ее, вряд ли когда-нибудь станет трусливым и мелким.
А что хорошие люди не бросают близких и после смерти — это я сказал не для броского словца. Это действительно так.
Погибший друг Вероники защищает ее сейчас и будет защищать долго от всякой дешевки в человеческих отношениях, от хвастунов и вралей, от капризов чужого и собственного самолюбия, от расчетливости и покорности случаю.
Каждый человек, встреченный в будущем Вероникой, и она сама, прежде всего, она сама — должны будут постоянно выдерживать сравнение с погибшим, с его цветами и полями, с его песенкой для одного слушателя, с его мужеством перед лицом смерти и — что, наверное, еще трудней — добротой перед лицом смерти…
Вообще первая встреча с любовью значит в нашей дальнейшей жизни исключительно много.
Люди расчетливые и осторожные стараются входить в море постепенно, по шажку, не рискуя попасть под волну. Такие вступают во взрослую жизнь грамотными, но бездарными. Никакие потрясения им не грозят. В том числе и любовь — она ведь тоже потрясение.
А человек, хлебнувший хоть глоток настоящего счастья — во что бы это ни обошлось, — всю жизнь будет рваться только к нему, ни на что другое не соглашаясь.
Помню гордые слова уже немолодой женщины: «Я всегда находила мед среди патоки, потому что от первого поцелуя на моих губах — вкус меда…»