Леонид Жуховицкий – Странности любви (страница 20)
И еще загадка бунинской книги. Сорок любовных историй — и ни единой о счастливой супружеской любви! Ну, пусть бы просто о счастливой. Нет. Только случайности, мимолетности, драмы и печали, только начала без будущего. Едва успеют герои взяться за руки, прижаться кожей к коже, а уже рвет их друг от друга либо смертельная болезнь, либо выстрел ревнивца, либо чья-то недобрая воля, либо собственное легкомыслие, либо трагическая нелепость, либо вообще нечто неназванное: налетело, опрокинуло — и только обломки на воде.
Для современного критика-моралиста бунинская книга уязвима со всех сторон: и по части нравственности, и по части оптимизма. Мелкотемье, сплошь мелкотемье.
А ведь сам был счастлив в супружестве!
Чем же объяснить столь странную позицию классика, столь одностороннюю сюжетную ориентацию?
Трагическая эпоха диктовала трагические коллизии? Может, и диктовала. Но большие писатели не школьники и под диктовку не пишут, они — полноправные соавторы эпохи. Думаю, все проще: счастливую, длиной в жизнь любовь защищать не надо по той причине, что оппонентов не найдется. Такая любовь безоговорочно хороша, жаль только, встречается не часто. А Бунин написал о ценности того, что выпадает едва ли не каждому — выпадает, да ценить не умеем. Сколько злобных, ехидных, грязных слов придумано для неудачливой, неузаконенной, незащищенной любви!
Бунин перед уходом успел ее защитить.
Грамм золота — все равно золото. Короткая любовь — все равно любовь.
Любовь часто называют слабостью («проявила слабость»), а умение переступить через нее — гордостью. Меня всегда интересовали люди, лишенные этой слабости, научившиеся надежно и безболезненно давить свою любовь. С тревогой, даже некоторым страхом я следил за их судьбой — этим продуманным и холодноватым экспериментом на себе.
Правда, страх мой был не только за них, сколько за остальное человечество, чьи слабости мне так понятны и дороги. Показалось, что у этих, не зависящих от эмоций, огромная сила на беговой дорожке жизни, и со временем именно они будут диктовать любящим и потому слабым правила игры.
Теперь за человечество не боюсь: на множестве примеров убедился, что, как это ни парадоксально, на стайерской дистанции преимущество именно у слабых!
Когда-то я познакомился с парнем, казавшимся совершенно неуязвимым. Он был высок, светловолос, худощав, с небольшими трезвыми глазами. Уж не знаю, от кого досталось ему романтическое имя Рафаэль.
Он был довольно способный, с неглубоким, но хватким умом. А главной его силой была как раз вот эта сквозившая в алюминиевых глазах трезвость.
В двадцать три года Рафаэль был полностью свободен от всех видов любви: к женщине, к другу, даже к родителям, хотя вполне приемлемо ладил со всеми. Он неплохо окончил институт, хотя техническую свою профессию не любил. И работал неплохо, хотя работу не любил. И писал вполне «публикабельные» стихи, хотя поэзию не любил. И не без успеха пробовал себя в журналистике, хотя журналистику не любил.
Быстро оглядевшись во взрослой жизни, он остановился именно на журналистике, точно просчитав, что техническое образование плюс гуманитарные наклонности — отличный шанс продвинуться. В любой редакции есть много работы, которая не дает популярности, не привлекает читателя, но, как выражаются на планерках, «тоже нужна». Рафаэль решил стать специалистом именно в этой «тоже нужной» сфере, где конкуренция перьев не слишком велика. Правда, и тут есть свои короли, способные сделать любой материал популярным и даже сенсационным, но короли не любят административной работы. Рафаэль ее тоже не любил, но он не любил и творческую, и ему легко было из двух нелюбимых дорог выбрать ту, которая больше сулила.
При этом он вовсе не был человеком-машиной: легко приживался в новой компании, в меру интересовался девушками, имел много приятелей. Были люди, которых он высоко ценил, хотя именно ценил. И за добро он умел платить добром, хотя именно платил как деловой человек, дорожащий репутацией фирмы. Меня поражало, как деловито, без иллюзий планировал он свое будущее.
— Годам к двадцати восьми, — говорил он, — сделаю карьеру. Не очень большую, но уже буду обеими ногами на эскалаторе. Дальше самому трудно, придется жениться.
— На ком?
— Пока не знаю. Уровень — примерно дочка замминистра.
— Тогда уж лучше министра, — возразил я без иронии, невольно втягиваясь в его ловушку.
— Нет, — отвечал он тоже без иронии, — на это не потяну.
— А потом?
Мечтателем он не был, поэтому равнодушно пожал плечами:
— Там посмотрим. Зарываться не буду, но свое возьму.
К двадцати семи он заведовал отделом в скучноватой, но вполне солидной журналистской конторе, ему подчинялось около десятка человек. Уже были наработаны ценные связи и имелись вполне конкретные перспективы. Были люди, взявшие его в команду, — он их поддерживал, они его тянули. Словом, все шло, как намечалось, и удивляло только одно: о своих достижениях Рафаэль рассказывал не с радостью, не с гордостью, а с вызовом. Вызов-то — чему?
Потом мы не виделись года четыре. А когда встретились, я его едва узнал. Куда девалась подтянутость, энергия, напор! Располнел, обрюзг, глаза — как захватанный стакан алкоголика…
И — устойчивый запах спиртного.
— Что случилось? — спрашиваю.
— Ничего.
Поговорили — и верно, ничего не случилось. Служба та же, ставка та же. Все то же, только инерция ушла.
— Но ты же собирался…
— А зачем?
— И на дочке замминистра?
— А зачем?
— Но ты же сам говорил: карьеру надо к тридцати пяти…
И снова в голосе озлобленность и вызов:
— А зачем?
…Сколько крепких мужиков, которым хватало и силы, и воли, сшибал с ног этот детский вопрос! А в самом деле — зачем?
Карьера? Но ведь это постоянная ответственность, труд, непрекращающаяся нервотрепка. А зачем? Во имя нелюбимой работы? Или нелюбимого человечества?
Деньги? А зачем? Чтобы тратить их на нелюбимых женщин?
Страшноватое это словечко.
А любящие таких вопросов никогда не задают.
Знакомая баскетболистка, чемпионка всех мыслимых соревнований, заслуженная и награжденная, как-то сказала мне:
— Так здорово, когда есть, для кого играть!
Мне кажется, алкоголиками и наркоманами становятся не жертвы несчастной любви, а как раз те, кто не умеет любить. К рюмке или к сигарете со зловещим зельем они тянутся не с горя, а от пустоты, чтобы хоть раз почувствовать то ощущение крылатости, которое любовь дает бесплатно и без ущерба для здоровья. К кому бы эта любовь ни была: к женщине, к детям, к родителям, к человечеству. Да хоть к собаке.
Разобраться в проблеме тем сложней, что сам предмет разговора очерчен неясно: поди разбери, где любовь, где не любовь. Недаром от нее под разными предлогами то и дело отлучают те или иные человеческие отношения.
Давно заметил, чем меньше человек сам способен любить, тем охотней он к слову «любовь» прилагает определение «настоящая».
Сын влюбился в женщину с ребенком? Сына надо спасать, это любовь не настоящая, а настоящая придет потом. Подруга влюблена, а я нет? Тем хуже для подруги, ибо она просто «гуляет» с соседским парнем, а вот я если уж когда-нибудь влюблюсь, так только по-настоящему.
И так далее.
Я неоднократно допытывался: а чем отличается любовь настоящая от просто любви? Похоже, вот чем: качеством. Просто любят кого попало, и исход отношений не угадать. А настоящая любовь всегда к стопроцентно достойному человеку, всегда стопроцентно взаимна и всегда увенчивается стопроцентно благополучным концом.
Лично я был бы безусловным сторонником настоящей любви, если бы кто-нибудь мог стопроцентно гарантировать эту тройную стопроцентность. Хотя и в этом варианте было бы свое «но»: уж очень нудновата и корыстна эта самая «настоящая» любовь. За каждую израсходованную эмоцию она требует немедленной, а то и предварительной оплаты — достоинствами, взаимностью, благополучным финалом и т. д. Деньги вперед!
Как правило, даже в самых счастливых альянсах абсолютного равенства нет: каждый любит в меру своей одаренности. Так вот, с точки зрения «настоящей» любви, сильнее любит дурак: он отдает больше, чем получает, и, значит, его обманывают. Зато сильнее любимый всегда в барыше.
Эта установка на выгоду при окончательном расчете таит в себе немало беды. И не для беззаветно любящих: они-то как раз получают чего хотят, ибо хотят побольше отдать. А вот коммерсантам худо: постоянно считают, что затратили и что поимели, и каждый раз выходит, что недодано. Супруг недодал. Дети недодали. Страна недодала. Так и живут себе в убыток…
А все-таки, что это такое — любовь? На мой взгляд, суть понятия уложится в короткую фразу: «Хочу, чтобы тебе было хорошо». И — никаких дополнительных условий. «Нам хорошо» — это уже справедливая, но сделка.
Способность любить, как смелость или порядочность, чаще проявляется либо во всем, либо нигде. Или есть, или нет.
Дефицит любви коварно возникает в самых неожиданных местах. Мы ужасаемся: да как такое может случиться?! Увы — может. И будет. Это «мелкая тема» мстит за унижения…
Подмосковье. Поздняя электричка. Две женщины и мужчина теребят газету.
— Вот нелюдь! — рубит пожилая.
— Н-да, вариант, — бормочет мужчина, углубляясь в текст.
А молодая женщина молчит.
Пробираюсь поближе, через полное плечо пожилой заглядываю в газету. Письмо в редакцию, заголовок — «Не пойму вашей морали». Читательница с Украины рассказывает о ситуации, в которой оказалась: