Леонид Жуховицкий – Странности любви (страница 13)

Глубина, не освоенная в юном возрасте, накажет в возрасте зрелом. Трудно будет с начальством. Трудно с подчиненными. Трудно с сослуживцами. Вообще трудно в ситуациях, которые издалека не предусмотреть.

Жизнь в стае удобна, но приучает к бездумности. За бездумность потом приходится дорого платить.

И — еще. Я часто встречаюсь со старшеклассниками, мне нравится их откровенность, но порой просто пугают косноязычие и однолинейность мышления. Дети телевизора и дискотек, прекрасно разбирающиеся в современных ритмах, — как же трудно они ориентируются в словах, как мучаются, пытаясь сформулировать простую мысль или точно определить собственное состояние. Сумеют ли они объяснить себя хоть одному, самому близкому человеку?

Будут ли они со временем приемлемыми работниками, для меня не вопрос — будут, куда денутся! А вот счастливыми — станут?

Не знаю. Нет, не знаю.

И это повод для тревоги.

Повод для надежды

Но главное в неформалах — не карнавальность.

Во все времена человечество любило серьезные игры. И у крестьян была масленица, и у рыцарей турниры. А нынешние маневры — это война понарошку, впрочем, порой с настоящими убитыми и ранеными, сгоревшими в упавших вертолетах и раздавленные в суматохе учебной танковой атаки? А простая прививка от оспы или дифтерии? Мы заставляем организм поиграть в болезнь, ознобом и малой головной болью откупаяеь от угрозы поопасней.

Играя, человек готовится к жизни.

Подростки играют везде, и у нас тоже. Вся пионерия — игра. Комсомольцы, заседая в комитетах и проводя собрания, как бы играют в старших по возрасту, не без основания рассчитывая, что полученные навыки когда-нибудь да пригодятся. Ну а «Зарница» — она ведь и по положению игра, правда, слишком уж расписанная сверху донизу, бескрылая, как «договорный» матч по футболу, хоть и прикрытая для респектабельности звучным именем космонавта или маршала.

Наше общество, пожалуй, все же движется к демократии, хоть и неуверенно, то и дело отступая, при каждом шаге настороженно пробуя землю ногой. Иначе в важном деле и нельзя — всем обрыдли лихие прыжки в светлое, но неясное будущее и начальственные ошибки, густо замешенные на чужой крови.

А параллельно с ответственным движением к демократии идет игра в демократию — шумная, азартная, корыстно-бесшабашная, плещущая через край и нестойкая, как пивная пена. Игра — слово многозначное, и наша игра в демократию тоже многозначна. Это и театр, и спорт, и лицемерие, когда назначение оформляется как выборы, и даже картежная забава — стремление быстро, а то и нечестно сорвать банк. Мы досадливо морщимся игра идет, а дела не видно! Но, может, и хорошо, что пока идет игра? Много ли стоит наспех сколоченная дивизия, которую сразу, без учений, кидают в бой?

Так вот, мне кажется, неформалы — это молодежная студия при нашем демократическом театре. Тут, как и положено в студии, все непрофессиональней, безалаберней, зато веселей и искренней. Да, рекламируют себя, прокладывают путь локтями, орут, перебивая друг друга, но исподволь, для самих себя незаметно учатся интересоваться не только собой, не только орать, но и слушать, выстаивать в схватке идей и задумываться, если чужая мысль разумней. Учатся понимать, что твоя компания не одна на свете. Учатся сосуществовать. Говорить, давая сказать другому, и жить, давая жить другим.

Вот такая школа демократии.

Прямо скажем — довольно бестолковая. Ибо все происходящее больше похоже не на воинские маневры, а на уличную свалку. Но что делать — ведь и нам, кто сегодня в возрасте учителей, не мешает основательно посидеть за партой. Практически все мы сейчас учимся в школе демократии, только в разных классах: министры в каком-нибудь восьмом, неформалы в подготовительном.

Умеют наши приготовишки пока мало, даже букварь не освоили. Но за дело взялись ретиво. И это — повод для надежды.

Как к ним относиться?

Так как же относиться к неформалам?

Я бы предложил три модели, дополняющие друг друга.

Первая — не относиться никак, то есть просто принимать их как факт, спокойно и с пониманием, как принимаем мы, например, весеннюю распутицу или листопад, или (пожалуй, наиболее точная аналогия) любовные вопли мартовских котов, которые, правда, мешают спать, зато в перспективе обещают решить важную народнохозяйственную задачу, освободив страну победившего социализма от амбарных вредителей.

Вторая, более трудоемкая, но более продуктивная — поощрять и стимулировать в неформалах творческое начало, выделяя хотя бы скромные средства на всевозможные смотры, конкурсы и фестивали. Когда-то наша неторопливая общественность успела ухватиться за самый хвост движения бардов, но даже эта весьма запоздавшая акция дала прекрасный результат — густую и жизнеспособную поросль доныне существующих клубов самодеятельной песни, которые, продолжая по сути оставаться неформальными, сумели все же самодеятельно найти форму, равно удобную и для них, и для общества.

Наконец третья модель — считать неформалов датчиками на теле эпохи, внимательно изучать их показания и не обижаться на этот нестандартный инструмент познания, как при анализе крови мы не обижаемся на лейкоциты, когда их слишком много, и на гемоглобин, когда он упал.

Мальчик и девочка

Арбат, самое начало сентября, самое начало вечера.

У дома, где книжный магазин, привалясь спиной к ровно крашенной розоватой стене, мальчик лет шестнадцати. Распахнутая куртка, свитерок. И в руках гитара. Вот такой уличный концерт.

Поет, конечно, Высоцкого. Шея тоненькая, голос слабенький, зато хрипит — ну просто Владимир Семенович! Здорово хрипит, умело.

На плитках мостовой, полукругом — слушатели. Аудитория что надо: парни-одногодки и, естественно, девочки. Рядом скамейки, но их игнорируют; кто не стоит, тот сидит прямо на мостовой. Хорошо сидят, вольнолюбиво, плевать им на условности. И слушают как надо: покуривая, переглядываясь и усмехаясь в нужных местах. Понимают, что к чему, — зря не усмехнутся.

Но — чу! Шаги. Особые шаги — уверенные, неторопливые, знающие себе цену. Представители порядка.

Мальчик видит их, но поет. До последнего поет. Ничего не боится — вот ведь какой молодец.

Дальше некоторая неразбериха. Милиционеры окружают певца. Слушатели окружают милиционера. Голоса:

— А чего, петь нельзя?

— Чего мы делаем-то?

— Гитара запрещена, да?

Но и милиционеры не лыком шиты. Тоже молодцы. Выждав паузу, один говорит:

— Попрошу.

Спокойно так — негромко, но весомо. Как раз нужная интонация. Профессионал!

— А чего он сделал-то?

— Вот там и разберемся.

— Да за что?

— Разберемся, товарищи.

Певец с тонкой шеей небрежно роняет:

— Да пожалуйста!

Словно одолжение сделал. Вот ведь какой! Без страха и упрека.

Идут. Мимо фонарей, мимо художников, разложивших на ковриках свои причиндалы. Мимо любопытных, дружно оборачивающихся вслед процессии. Впереди певец с милиционерами, сзади — слушатели, небольшая, но неуклонно растущая толпа.

Милиционер, явно лидирующий в паре, останавливается:

— А вас, товарищи, я, кажется, не приглашал.

— А что, мы тоже…

— Что он такого…

И опять в ответ профессионально, но уже с другой интонацией, построже:

— Попрошу.

— Да ладно! — говорит своим тонкошеий мальчик, словно командует. — Не надо. Сам.

Что сам, не уточняет, но и так ясно — и разберется, и правду отстоит. Толпа колеблется. Лишь девочка лет пятнадцати, длинноногая девочка в клетчатых штанах перехватывает у него из рук гитару.

— Сам, — повторяет мальчик и хочет вернуть гитару, но не тут-то было. Не отдает.

— Я тоже! — произносит непреклонно. Ну просто жена-декабристка!

Дальше идут вчетвером — два представителя власти, юный бард и девочка с гитарой. А разросшаяся толпа стоит в некоторой растерянности. Мальчик идет спокойно, голову несет гордо. И я вдруг понимаю, как же ему повезло. Теперь он не просто приарбатский девятиклассник, один из трехсот или семисот — теперь он протестант, диссидент, борец за правду и жертва произвола. Вроде бы пустяк, скучающие милиционеры спросят для порядка паспорт и отпустят, а судьба парню сделана года на три вперед. Гонимый, стойкий талант — вот он кто с этого дня. Мне бы в его годы такую репутацию!

А кто он, собственно? Металлист, панк, бард с Арбата, системник или еще какой-нибудь неформал?

Да какая, по сути, разница. Он мальчик шестнадцати лет, за которым несет гитару пятнадцатилетняя девочка…

Самая древняя профессия

Среди разнообразных открытий эпохи гласности проституция занимает важное, я бы даже сказал, почетное место. Спортивные новости, театральные скандалы, репортажи из вытрезвителя, исповеди раскаявшихся наркоманов отступают в тень перед детальными жизнеописаниями мастериц профессии, которая справедливо ли, нет ли, но считается древнейшей в истории человечества. Газетные и журнальные статьи на сверхнужную тему пересказывают близко к тексту на лавочках и в трамваях, в служебных коридорах и респектабельных кабинетах. Условия труда (риск профессиональных заболеваний, работа в ночную смену и т. д.) читателей интересуют средне. Зато заработки волнуют всех. Особым вниманием пользуются дамы, работающие, так сказать, на экспорт: их доходы журналисты исчисляют только в конвертируемой валюте. Говорят, один прижигатель нравственных язв упорно искал для фельетона героиню, специализирующуюся на странах Средиземноморского региона, чтобы на законных основаниях выразить ее суточный доход в итальянских дензнаках; сто долларов за сеанс, конечно, поражают воображение трудового народа, но сто тысяч лир — они же вообще ошеломят! Подумать только, мне за сто тридцать в месяц горбатиться, а она в ночь… и за что?!