Леонид Завальнюк – «Всё с вами, но не ваш». Избранное (страница 5)

Повсюду в жизни следовал за мной <…> Как не хватает мне семейного альбома, Какой-то чахлой яблони, стола, Прожжённого отцовской папиросой <…> И вещи не срастаются со мною. И нет мне дома на стезе земной.

Вместе с тем прямой смысл, взывающий к сердобольности читателя, – не единственный и не главный. «Сиротство» осмысляется в масштабах бытия:

Бездомность. Сиротство… Что это – плод, не дающийся в руки, Или какое-то невидимое, нездешнее семя, Которое упало на землю и не может, вот уж Тысячи лет не может никак прорасти?!

«Нездешнее семя» содержит в себе и одиночество в привычном смысле, и источник света, того особого света, в котором человеческое совмещено с надчеловеческим:

…дал мне свет и утоленье жажды Глоток сиротского огня. Он до сих пор горит во мне. В жестокой, чёрной глубине То чуть чадит, то вспыхнет ясно. Он не душа, не свет в окне. Но, знаю, бог мой в том огне. Погаснет он, и я погасну.

Сам Бог в этом сиротстве, ибо, как Завальнюк приписал карандашом в окончании одного из стихотворений: «господь, как и все мы, под короной своей сирота».

Речь идёт о «физике», а не о том, что за ней («О тоске дефицита родства, о вселенском сиротстве земли»). Знак равенства в сиротстве Бога и человека означает, что поэт озадачен одиночеством во вселенском смысле, близким к ужасу, охватившему Паскаля при мысли, что Бога нет. Но затерянность во вселенной не пугает сиротину и не охотит его к возврату в обжитые пространства религии:

…в нездешнем краю В звёздном платье своём новогоднем Ты брела через участь мою. – Мальчик, – молвила, – хочешь ли хлеба?.. И сиротство завыло в груди: – Проходи! Не берём мы у неба Подаяния. Ну, проходи!!

Демоническая гордость сейчас выглядит литературным штампом, и это «предмнение» мешает заметить оборот мысли, развиваемой Завальнюком: выбор идёт не между Богом и его недругом, а между Небом и Землей. Новым является «снятие греховности» с Земли.

Белый свет Небывалый, огромный, нетленный… Его нет. Без Земли его нет <…> Но я знаю, ты – часть, И я – часть Сверхразумного сердца. И счастье Вдруг себя ощутить этой частью И в слезах на колени упасть. Люди, годы, дороги, поля!.. С красотою твоей и уродством Всем родством, Всем несметным сиротством Я люблю тебя, матерь Земля!

Это не атеизм в одной из его форм. Самого феномена веры Завальнюк не исключает:

Есть ли что-нибудь за гробом? Нету, – говорят друзья. Нету, – жизнь мне говорит. Нету, – говорят науки. А я вижу: тянет руки Кто-то мой и взгляд горит <…> Сон ли, явь? Кто разберёт! «Нет», «нельзя». Замки на двери. А душа ликует: – Верю! И сквозь стены. И – вперёд!

Отрицаемый «умом», Бог властвует в душе:

И вот над пропастью стоим, Так вольно, так легко стоим, Как будто ото всех падений Я защищён его прощеньем, Его величьем и прощеньем, А он – ничтожеством моим.

Предпочтение Земли – не словесная игра, а сила, меняющая систему ценностей во внутреннем мире поэта.

Это особенно заметно, когда поэт обыгрывает мгновенно узнаваемую цитату. Таково начало стихотворения «Корни»: «Высоким поиском влеком…». Имя Пушкина обязательно возникнет, и цитата «Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился» сыграет свою роль. А роль состоит в напоминании, что она – из «Пророка». У Завальнюка два разных стихотворения начинаются почти теми же словами: «Духовной жизни дома не имея…» и «Высоким поиском влеком». Ни в одном из них нет речи о «Пророке» как исполнителе чужой воли («исполнись волею моей!»). «Дух» движим огнём, исходящим не от Архангела Гавриила. Это не значит, что библейские заветы в глазах Завальнюка теряют цену. Он не против Творца, но и не на стороне падшего ангела.