Леонид Завальнюк – Родька (страница 74)

— Нет, все в норме.

Была суббота. Я остался ночевать. Потом остался и в воскресенье. А потом…

Неприятности… Смешно! Главное — никому ничего не показывать. И — веселей, выше нос. «Здрасте!» — «Здрасте!» — «Ну, как живешь?» — «Ежу хуже». И вперед! И хвост пистолетом!

Ага — вот и тетя Маша переходит мне дорогу с полным ведром.

— Здрасте, тетя Маша! Как дела, прописали племянника?

— Надо будет, пропишем. Тебя не спросили, охламона…

Ах, цех!.. За что я люблю свой цех — это за то, что он светлый, новый, большой! Правда, если бы он был в десять раз больше, я бы его не любил. Нельзя любить необъятное. Его можно только уважать.

— …Слушай, ты почему обижаешь Лену?

— Вот уж не ждал. Ты для чего обидел девку, дурак?

Эту фразу поочередно сказали мне все наши «дяди»: дядя Исидор — расточник, дядя Василий — шлифовальщик, дядя Петюня — слесарь милостью божией и наконец — Артист, он же дядя Сережа.

— С чего ты взял, что я ее обижаю?

— Только не надо мне заливать, — дядя Сережа курит махорку. — Я же знаю, — бубнит он, заклеивая языком самокрутку. — я же понимаю, что такое наш брат, тем более в твои годы. — И чиркнул спичкой: — Домой приглашал?

— Приглашал.

— Старику своему показывал?

— Допустим. Какая тут обида?

— Такая. Ославил девку. Весь цех в курсе. А она надеялась, рассчитывала. Всех мужиков своих шуганула. У нее, знаешь, сколько их было? Вот давай с тобой говорить по-умному…

— По-умному? — На языке у меня вертелась пара крепких слов. Но я сдержался. — Ты, дядя Сережа, хороший человек, и я тебя люблю как брата, — сказал я. — Правда, брата я что-то не очень люблю. Но это уже из области греческой философии. Ты понимаешь, там у них были киники, стоики и перипатетики. Ну, киники — это циники, стоики — они и есть стоики, а перипатетики…

Артист бросил свою цигарку.

— А-а! — сказал он. — Опять? Все за дурака меня держите? — Про Лену он, естественно, уже забыл. — Ты думаешь, если Артист иногда закладывает, так над ним можно измываться? Но вы еще не знаете, кто я такой. Понял? — И он грозно уставился на меня. Но длилось это какую-то долю секунды. — Да, забыл тебе сказать, — вдруг по своей привычке переключился он совсем на другое: — Бросил ведь я. Завязал. С позавчерашнего дня ни капли во рту. Ни маковой росинки.

Это была сильная новость. Мы помолчали.

— Завязал! — вздохнул он наконец. — Завтра, может, послезавтра, пойду под автобус. В том смысле, что антабус возьму. Ты как, одобряешь?

— Одобряю. Слушай, а почему ты пил? — сказал я. — Удовольствие, да?

— Нет, — он подумал. — Было когда-то удовольствие. А теперь… Может, правда, психика пошатнулась, а может, еще что. А ведь я… Вот я встану, а ты гляди на меня. Ну, как я? — Он встал и выпятил свою острую грудь.

— А чего! Атлет.

— Вот я и говорю, зачем мне такому, можно сказать, пропадать ни за понюх? Да лучше я за эти деньги, знаешь что!.. Господи, как вспомню, сколько я туда перетаскал! А с похмелья? Идешь, бывало, по утрянке, бежишь на работу — и прямо как не человек… Ну, ладно! Делу время, потехе час. — Тут он мельком глянул на часы и поскакал к своему станку.

Мне нравилось, как он бежит. Прыг-прыг… Я смотрю на него и думаю: «Н-да… Это конечно… А папа-то меня не любит. Несовместимость!»

— …Ты меня ждешь?

— А кого же!

— Я так и знала. Только ты не ругайся. Не кричи на меня, ладно? На меня и так с детства все шумят.

— Да кто на тебя кричит? Кто на тебя шумит?! — вдруг заорал я. — Ну-ка, иди сюда, обаятельная. Давай выкладывай, какие у тебя жалобы?

— Какие жалобы? Никаких! — Лена сразу же успокоилась. — Просто они спрашивают — я рассказала. А они ведь все болельщики.

— Нет уж, ты не скрывай, прямо говори. Только учти — жениться я на тебе не могу, это выше моих возможностей. Телом я свободен, но душа… Слушай, а может, ты хочешь, чтобы я тебе алименты платил, а?

— Я прямо вся смеюсь! — И она действительно заулыбалась. — Какие же алименты, когда у нас с тобой даже ничего не было?

— Ну и что! А кто это видел? Держал я тебя за руку? Держал! Поцелуи были? Были. Это вон и тетя Маша может подтвердить на суде.

— Я прямо вся смеюсь, — повторила Лена уже без улыбки, — А что, здорово я не понравилась твоему папе?

— Здорово, — сказал я со вздохом. — Но ты не горюй — некоторые другие тоже не пользуются его расположением. И ты извини, конечно, что я с тобой так. Мне просто нужно было создать видимость. Н-да, смешно… знаешь, это в греческой философии есть такое понятие — видимость.

Господи, и что она мне далась сегодня — эта греческая философия! Помню, Жора Пигулевский здорово переживал, что у меня полная атрофия механической памяти. «Я вас люблю, но не уважаю. Нельзя же так». Сначала по его настоянию я заучивал наизусть стихи, потом прозу. А потом всех этих греческих умопостигателей по школам. Сейчас уже все смешалось, в тогда, помню, я лихо рубанул этот экзамен…

В курилке, кроме нас, никого не было, смена уже началась. Но ни одному из дядей не приходило в голову прикрикнуть на нас. Все только издали поглядывали на двух голубков: дескать, пускай себе воркуют, дело молодое. Даже мастер, наш грозный Маэстро, ограничился тем, что, проходя мимо, бросил через мою голову окурок. Попадет в урну или не попадет? Попал.

Лена стояла отвернувшись от меня.

— Не надо дуться, — я взял ее за руку и усадил рядом с собой на скамейку. — Ты мне, наверное, что-то говорила, может, даже душу открывала, а я отключился, да? Ты извини, со мной это бывает.

— Да нет, чего уж там! — сказала Лена. — Если тебя это так жмет, ты не приходи. Не приходи, не надо. Но ведь я тебя о чем прошу…

А просила она, оказывается, о самом простом. С мамой у нее раньше бывало разное, а теперь ну прямо полнейшее тип-топ. Что же касается бабушки, то она человек прекрасной души.

Короче говоря, Лена ведь ходила ко мне домой делать видимость. В общем, туману напускать. А раз мы друзья, значит — ты мне, я — тебе.

— Не бойся, ты ничего и говорить не будешь. Я, сама им скажу, что ты меня любишь и всякое такое. Что хочешь жениться, а я должна подумать. Бабке лишь бы настоящий жених, понимаешь, такой… официальный. Она без официального не может.

И тут наш Маэстро не выдержал.

— Удивляюсь, — проговорил он, подходя, — раза три я вам делал намек.

— Понятно, понятно! — Я не дал ему договорить, — Постараемся наверстать за счет молодого энтузиазма.

— Не ерничай, Муромцев. Тебе это не идет. — И он изобразил на лице глубокое отвращение.

Вообще-то он относится ко мне хорошо. Даже прекрасно. Да и я сам бы к себе относился прекрасно, если бы работал у себя фрезеровщиком. Во-первых, в смысле заказов я не привередлив, А во-вторых, у кого станок и тумбочка в таком порядке? Вернее, порядок-то у всех, кроме дяди Сережи. Но вот я открою свою тумбочку, а вы посмотрите. Вы только полюбуйтесь! Вот это отрезные фрезы? Да, отрезные. Но в чем их соль и почему они у меня? В чем их сила, можно сказать? А в том, что все это со свалки. Я уже давно понял: ничем брезговать нельзя. Видишь шайбу — возьми, видишь прокладку — хватай. А сломанное сверло — это же просто клад. Заточили его — и вот тебе торцевая фреза того же диаметра. А уж отрезные бросают почем зря. Скрошил зуб — и на свалку. Конечно, фрезой без зуба работать нельзя. И нельзя рассчитывать, что он вырастет. Но зато можно на наждачном круге сточить ее через один. Зубьев у нее будет вдвое меньше, но резать она будет как зверь! Недолго, правда. И что же получается? Вот, положим, у меня срочный заказ. Маэстро стонет: «Давай, давай!» Заказчик, а то еще, чего доброго, заказчица — на грани обморока. Тут уж приходится не жалеть затрат. О щадящем режиме резания, конечно, не может быть и речи. Я беру собственную фрезу и говорю ей; «Ну что, сгорим на работе?» — «Сгорим!» — говорит она.

Сгорим, сгорим… Стоп. Ах ты, черт! Вот это мысль!

А что? Очень даже не исключено, что у папы тоже что-то сгорело. Он сказал: «Лобный юмор». У меня это засело в голове. Но тогда просто так, а теперь… Я помню, мы с Жорой проработали одну книжку. Какой-то зарубежный псих вылечил сам себя, а потом стал лечить других. Он там здорово громил лоботомию. Это такой способ хирургического лечения. Берут ледяной топорик и разрубают в мозгу связь между лобными долями. Сразу же буйный становится тихим. Но кроме того, у него пропадают всякие эмоции, всякие желания! Разве это не то же самое, что папино «а зачем?»

Ну и мысль! Я прямо вспотел. Ведь не обязательно лезть куда не надо ледяным топором. Ведь эта связь между лобными долями может просто сгореть…

…Р-раз — шестнадцатый зуб. Р-раз — семнадцатый зуб. Ого! Давно уже со мной этого не случалось. Хорошо думать, когда что-то делаешь руками. Но, наверное, нельзя думать об одном, а делать совсем другое. В тот день одну за другой я запорол две шестеренки. В первый раз у меня получилось на зуб больше, во второй — на зуб меньше.

— Ну, ничего: недолет, перелет… Следующим залпом накроешь, — сказал Гриша Маленький.

— Спасибо за доверие.

— Кушай на здоровье.

Был уже обеденный перерыв, и возле моего станка столпились с шахматными досками все Тали, все Петросяны нашего цеха.

— Ну вот, — сказал я, — вы хотели моего брака. Вот вам и брак. Идите, я сегодня играть не буду.

Интересно как получается. Вроде я и шутки шутил, и улыбался как можно беззаботнее. А они как-то увидели, что у меня не полное тип-топ. Во всяком случае, не полнейшее. Правда, истолковали это на свой лад.