Леонид Завальнюк – Родька (страница 57)
Но на самом деле я ничего не понимаю. Действительно, если ты не жадный и хорошо ко мне относишься, дай взаймы, и весь разговор.
А вот интересно, если бы мне действительно нужно было, дал бы он или не дал? Наверное, дал бы. Только просить нужно иначе. То есть просить можно и так же, теми же словами, но так, чтобы он почувствовал, что мне действительно нужно.
Папа лежит. Лицо у него зеленое, но в глазах какой-то загадочный блеск. Он что-то знает.
— У меня событие, — говорю я.
— Ну?
— Хочешь, скажу стихами? «Я пришел к тебе с получкой рассказать, что солнце встало».
— У меня тоже событие, — говорит папа, — но это потом. Сколько тебе дали? Сорок?
— Больше.
— Да, следовало бы сообразить. Уж раз ты цитируешь классиков… Сорок пять?
— Еще больше.
— Ого! Неужели пятьдесят?
— Еще больше.
— Ну ладно, — говорит папа, — выкладывай, не томи душу. Все равно я не угадаю. Шестьдесят, да?
— Все-таки ты меня недооцениваешь.
Я выкладываю на папин столик зеленую большую бумажку — пятьдесят рублей, потом красную новенькую десятку, потом трешку, рубль и наконец мелочь, которую я даже не считал.
Интересно, он делает вид или в самом деле доволен?
Кажется, в самом деле.
— Ну и времена, — говорит он, — мальчишка, сопляк, явно выраженные гуманитарные склонности… Разбазаривание средств, и ничего больше.
Он берет тот самый листок, где записаны наши долги и доходы, исправляет цифру сорок на пятьдесят.
— Десятку возьми себе на мелкие расходы.
— У меня нет мелких расходов.
— Ничего, заведутся. Четыре рубля с копейками я беру себе на бильярд. Можешь рассматривать это как взятку. Флибустьеры и авантюристы…
— А что у тебя за событие?
— Чепуха. Это я пошутил. Просто письмо. От старого приятеля. Никогда бы раньше я не назвал его приятелем. Все-таки время — великая вещь. А? Как ты считаешь?
— Пока никак. Ты покажи сначала письмо, и потом уже спрашивай.
— Письмо тебе ничего не объяснит. Вон там на столе, почитай, если хочешь.
Письмо от приятеля было напечатано на машинке.
«Здравствуй, старик, — писал приятель. — Тыщу лет о тебе ни слуху ни духу. Между прочим, мог бы и черкануть пару строк. Столько времени прошло… Но это уже особый разговор.
Совершенно случайно мне пришлось ознакомиться с результатами конкурса, в котором ты, как мне кажется, от нечего делать принимал участие.
Должен сказать, что твоя работа произвела на меня впечатление. Вопреки моим ожиданиям за истекший период ты очень вырос».
Дальше приятель писал, что в целом папина работа не так чтоб уж очень, но вот четвертый узел — это да! Он долго распинался насчет этого самого узла и в конце концов делал вывод, что самое время папе переехать в Москву.
«Сейчас, — писал он, — я как раз подбираю группу. Денег много, возможности огромные. Думаю, что мы с тобой могли бы отлично работать. Не скрою, помимо чисто деловых соображений, мне важно и то, что ты — это ты, а не кто-нибудь другой. С жильем туго, а тебя я мог бы поселить пока в своей квартире. Сам я все равно по состоянию здоровья постоянно живу на даче.
Одним словом, что говорить. Переезд в Москву, прописка и работа — это я беру на себя. От тебя требуется только согласие, причем немедленное. Если у тебя есть опубликованные работы — пришли, если нет — не страшно. В министерстве я навел справки. Отпускать тебя не хотят, что для нашего начальства тоже немаловажно.
Хорошо бы, конечно, разжевать им твой проект. Но это даже при моем популяризаторском таланте дело нелегкое. В конечном счете для них важнее то, что ты главный инженер.
Пока все. Надеюсь на скорую встречу и заранее радуясь возможности убедиться, что не я один так отвратительно постарел за последнее время. Не тяни волынку, отвечай немедленно по домашнему адресу. Он на конверте. Самый сердечный привет твоей супруге, детям. Целую. Твой Сергей».
Пока я читал письмо, папа встал и оделся.
— Ну что ты скажешь?
— Ты его не любишь?
— Когда-то мы даже были друзьями.
— Что мы ему ответим?
— Почему мы?
— Серьезное дело. Тут ты один не справишься.
— К сожалению, ты прав. Больше всего мне хотелось бы нарисовать ему фигу. Но я не умею.
— Я тоже не умею. Но у нас есть один парень. Славка. Здорово рисует. Он и свинью может нарисовать. Запросто.
— Гм, — сказал папа. — Свинью… — Он взял письмо, еще раз пробежал глазами. — Меня занимает одна мысль: в самом ли деле я должен стремиться в Москву только потому, что другим там нравится? Погостить — пожалуйста. Это совсем другое дело. Это меня ни к чему не обязывает. Дорого? Да, дорого! Но, черт возьми, семья из двух человек, оба работаем. Ты заколачиваешь миллион, я тоже кое-что зарабатываю. Раз в год можем мы себе позволить удовольствие сделаться вольными туристами, путешественниками?
— Как Миклухо-Маклай, да?
— Или как Пржевальский. Кстати, ты любишь природу?
— Какую? Деревья?
— Ну почему же деревья? Река, песок, то, се… Что-то Саша не приходит, ты обратил внимание?
— Наверное, она работает над диссертацией.
— Диссертация у нее здесь. Я читал. Очень интересно.
— Так что же ты напишешь своему приятелю?
— А почему я должен ему писать?
— Мало ли что, а вдруг он обидится. И вообще… Косте ты тоже не ответил?
— Вот насчет Кости стоит подумать.
— По-моему, надо написать ему на одной страничке, так, немного. А чтобы конверт был потолще, вложить туда еще письмо твоего приятеля. Можем мы себе позволить такое удовольствие?
— Гм, — сказал папа. Он походил по комнате. — Нет, в этом удовольствии мы себе все-таки откажем. Унизительное дело воевать с собственным сыном. Я ему желаю всяческих удач. Ты слышишь, всяческих.
Касьяныч и Шура пели украинские песни. Жена Кирюхи им помогала. Это было очень красиво.
Если бы я был поэтом, то обязательно писал бы стихи на украинском языке.
Касьяныча трудно было узнать. В черном костюме, в белой рубашке с галстуком он веселился больше всех и даже показывал фокусы.
Он действительно принес сало и огурцы. Сало было мягкое, розовое, завернутое в чистую марлю, а огурцы в литровой стеклянной банке, про которую он сразу сказал, что возьмет ее домой.
— А марлю от сала не возьмете? — спросил я.
— Ишь ты, весь в папу. — Касьяныч улыбнулся и погрозил мне пальцем. — Шутник!