Леонид Завальнюк – Родька (страница 51)
Светка Мокрина грустная.
— Я тоже хотела пойти на завод, но папа — против.
— Подумаешь, папа. Пошла, и все.
— Нет, нельзя, — говорит Светка, — он очень расстроится. А ты твердо решил?
— Конечно, твердо.
— Жалко… Некоторые к тебе привыкли. И вообще… Это я говорю как комсорг. Ты не подумай.
— А я и не думаю.
Мне тоже становится грустно.
Вот интересно как получается. Жил, жил. Учился, учился. И хоть бы тебе что! А теперь, когда собрался уходить, вдруг грустно. Не из-за Светки, конечно, а вообще — из-за всех. Но теперь уже поздно. Все решено и подписано.
Уже пятый день я работаю на заводе.
Сначала меня не хотели брать. Начальник отдела кадров — тот самый парень в комбинезоне и в берете — был против.
— Незачем, — сказал он, — никому это не нужно. Брать человека на одно лето — абсурд.
— Я не на лето. Я навсегда.
— Вечерняя школа? Тоже не клад. У нас и так перебор вечерников. В общем, зайди завтра, я посмотрю.
Хотя папа тоже был против моей затеи, я пошел к нему.
— Тебе что? Я занят.
— Я подожду.
Папа звонит по телефону, выслушивает каких-то людей. Смотрит чертежи. И каждым своим словом, каждой интонацией дает мне понять, где я нахожусь. «Здесь люди работают, — как бы говорит он, — здесь не место всяким бессмысленным мальчишкам, которым сегодня может ударить в голову одно, а завтра — другое».
Я сижу. Разглядываю журналы, слушаю, что говорят, и молчу.
Кто кого пересидит. Кто кого перемолчит. Страшно интересная игра.
Наконец папа сдается.
— Ну что там у тебя? Я слушаю.
— Почему меня не хотят оформлять?
— Спроси в отделе кадров.
— Ты им, наверное, что-то сказал?
— Конечно, сказал. Имею я право высказать свое мнение?
— А с моим мнением считаться не надо? Разве я тебе чужой?
— Что? — Папа повышает голос. — Может быть, ты хочешь, чтобы я за тебя похлопотал?
Ну и хитрец! Он хорошо знает, что всякое хлопотание мне поперек горла, поэтому и говорит. Ну что ж, я тоже буду хитрым.
— Да, я хочу, чтобы ты за меня похлопотал. Мне это необходимо.
— Ты что, серьезно?
— Да, я тебя очень прошу.
— Ага! Вот как. Ну хорошо. — Папа страшно злой. — Только имей в виду, мне не так просто будет совместить этот случай с тем, что я думал о тебе раньше. Мне почему-то казалось… А впрочем! Пойдем.
Мы вместе пришли в отдел кадров, и папа сказал:
— Кажется, в механическом у нас есть свободное место?
— Да, — сказал парень, — на третьей операции.
— Вот и оформляйте. Я беру этого молодца. Я за него ручаюсь…
— Но, Евгений Эдуардович, это же…
— Ничего, ничего, — сказал папа. — Пускай!
Что такое третья операция? Чем она отличается от первой или, допустим, двенадцатой?
В первый день меня привели к громадному вертикально-расточному станку, на котором работал какой-то парень огромного роста, с огромными руками и почти черным, всегда потным лицом.
— Тебя как зовут?
— Родион.
— А меня Шура.
— Александр?
— Ну да, Шура. Со школы? Долго ты тут не продержишься.
— Почему?
— А ты попробуй подними заготовку.
Я попробовал.
— Ничего. Заготовка как заготовка.
Это были шершавые чугунные отливки, похожие на маленькие печки с одной большой конфоркой посредине. Каждая печка весила килограммов пятнадцать. Сразу было видно, что Шура давно приспособился. Он ловко хватал печку одной рукой, кидал ее на круглую станину, и она почти что сама попадала двумя прямоугольными выступами под крепежные планки.
— Вот и вся механика. Теперь включаем шпиндель. Раз! Пошла подача. Дошло до упора, выключается само. На-з-зад! Стоп! Все.
Работа была настолько простая, что мне стало обидно. Налаженный кем-то станок, в сущности, сам растачивал конфорки. Их не надо было даже замерять.
— Значит, ты тут физическая сила, и все.
— Почему я? Завтра ты тоже будешь. Вон твой станок, видишь? Точно такой же. Копия.
Мой первый рабочий день. Что я чувствовал? Все сразу. И радость, и гордость, и уныние. Непонятно, зачем я учился у Касьяныча. Здесь ничего этого не нужно. Способности? Их тоже не нужно. Любой человек, прямо с улицы, если он постоит один день возле Шуры, на другой день будет делать то же, что я. И может быть, даже лучше меня. Для того чтобы работать хорошо, у меня не хватает физической силы. Я никогда не смогу работать так быстро, как Шура.
Да, но у меня есть смекалка. Смекалка — великое дело. Первое, что приходит в голову, — механизировать подачу заготовок.
— Было, было, — говорит Шура, — не помогает. Такого тут нагородили, страх и ужас. Я за смену сто — сто десять даю, а они чуть за пятьдесят перевалили. Устаешь?
— Устаю.
— Ничего. Неделю перемаешься, а там лучше пойдет. Ну-ка дай! — Он щупает мои мускулы и морщится. — Кисель! Каша! Одной рукой можешь? Не можешь? То-то же.
Я на него не обижаюсь. Действительно, кисель.
А с папой у нас холодная война.
Когда я прихожу с работы, он уже дома.
— Скажи, пожалуйста, где у тебя маленькая сковородка?
Папа демонстративно готовит ужин.