Леонид Завальнюк – Родька (страница 44)

— Если нужны будут деньги…

— Не думаю. В крайнем случае, продам мотороллер. Триста рублей мне всегда дадут.

— Ты считаешь, что эти триста рублей твои?

— Да, я так считаю. Впрочем, на мотороллер ты дал мне сто пятьдесят. Эти деньги я тебе когда-нибудь верну. Ну, привет. Счастливо оставаться.

— Надеюсь, ты зайдешь попрощаться.

— Думаю, что нет.

Но перед отъездом он все-таки зашел.

Спокойный, совсем незлой, он сидел за столом и писал. Папа читал какую-то книжку.

— Что это ты пишешь? — спросил я.

— Объявление.

Я заглянул через плечо.

Удивительный все-таки Костя человек. Купил весной кучу железа, кое-как собрал из него свой драндулет, а теперь пишет: «Продается почти новый мотороллер в отличном состоянии».

Я говорю ему об этом.

— Чепуха, кому какое дело, что я купил. Важно, что я продаю. Он действительно в отличном состоянии. «Спросить в любое время, — пишет он, — по такому-то адресу».

— Это ты там теперь живешь?

— Угу!

— В общежитии?

— Нет.

— У приятеля?

— У жены.

— Поздравляю тебя, — сказал папа сдавленным голосом. — А кто она? Ты нам ее покажешь?

Костя не ответил. Он посидел еще немного, а потом встал, сказал «ну ладно» и ушел. Больше мы его не видели.

Первые дни без Кости нам было очень хорошо. Папа совсем перестал ходить в бильярдную. Каждый вечер мы играли в шахматы, разговаривали или сидели просто так, смотрели телевизор.

Интересно, пока был Костя, о телевизоре даже не заходил разговор. А тут вдруг оказалось, что и мне и папе давно уж хочется иметь «эту игрушку».

— Почему ты думаешь, что это игрушка?

— А что же? Когда-нибудь это станет искусством, но пока…

— Ну хорошо, — говорю я, — допустим, это игрушка. А почему же ты выложил такие деньги и не жалеешь?

— Чудак, — говорит папа, — если телевизор доставляет нам удовольствие, какая, собственно, разница, игрушка он или что-нибудь другое? Ты не видел мои очки?

Костина комната стоит пустая, а я по-прежнему сплю на кухне. Вполне можно было бы перебраться. Но мне самому об этом говорить не хочется, а папа молчит.

Пока еще Костя жил в Благовещенске, мне это было понятно. Но вот уже месяц как он в Москве, недавно от него пришло письмо.

Письмо было хорошее, и даже с фотографией. В мирном духе, без всяких намеков. Костя писал, что вполне доволен своей новой жизнью и каждый день молится и благодарит несуществующего бога за то, что он в свое время помутил наши с папой головы, «Если бы вы мне тогда не подложили свинью. — писал Костя, — не видать бы мне ни Москвы, ни военного госпиталя, который отличается от обыкновенной клиники только тем, что здесь гораздо больше перспектив и гораздо меньше той гражданской «демократии», которую так ценят лентяи и дармоеды». Дальше он описывал Москву, которая ему нравится все больше и больше. О жене — ни слова, только в конце привет и приглашение. «Мечтаем о том дне, когда вы с Родькой приедете к нам погостить. Думаем, что вам у нас понравится». На этом письмо кончалось, но несколько строчек было еще на фотографии, где Костя изображен в офицерском кителе.

— Лейтенант! — сказал я.

— Младший лейтенант, — сказал папа.

На обороте карточки было написало: «Итак, я почти что солдат. Но это нестрашно. Потому, что, как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».

— Н-да!

— Форма ему идет, — сказал я. — И надпись хорошая.

— Дурацкая надпись. Как раз тот случай, когда я не согласен с народной мудростью.

— Почему?

— Потому, что солдат, который мечтает стать генералом, — это уже не солдат. Это будущий генерал. Ему уже некогда думать о своих солдатских обязанностях. Ну ладно, хватит об этом.

И он уткнулся в какую-то книжку.

О Костиной фотографии мы больше не говорили. Да и о письме. Папа все-таки был очень обижен и каждый раз, когда я заговаривал о чем-нибудь таком, с чего можно было перескочить на Костю, обрывал разговор и сердился.

— Хорошо бы куда-нибудь съездить.

— Например?

— Например, в Ленинград. Или в Москву…

— А почему не в Кострому? Не понимаю, что это всех так тянет в Москву? Ну объясни мне, что ты там будешь делать?

— Ничего. Просто хочется посмотреть.

Леонида Витальевича не было дома.

— Лучше ему. Гораздо лучше, — сказала Глафира Павловна. — Спасибо, что зашли. Со мной вам, конечно, скучно, но, может быть, вы посидите. Хорошо, конечно, что у Лени пошло на поправку после этого последнего лечения. Но непоседливый он стал какой-то. Никогда теперь со мной, старухой, не посидит. — Она улыбнулась, — Товарищи у него… Как вечер, так я одна.

Я снял пальто и прошел в комнату. Та же комната, та же мебель в ней. Но что-то совсем по-другому.

Глафира Павловна, присев на краешек стула, что-то говорила мне, что-то рассказывала, но я ничего не слышал.

Я сидел и думал: «Бедная, бедная старушка!..»

И странное какое-то предчувствие сжало мне сердце. «Надо идти домой».

Я встал и попрощался.

— Посидели бы.

— Нет, нет. Я не могу. Мне обязательно нужно идти домой.

По улице Ленина я не шел, а бежал. «Только бы он был дома, — вертелось у меня в голове. — Только бы он был дома».

Своим ключом, с трудом нащупав замочную скважину, я открыл дверь, вошел в комнату, и от сердца у меня отлегло.

Одетый в пальто и в шапке, папа сидел за столом и решал шахматную задачу.

— Что так скоро?

— Да так. А ты куда собрался?

— Почти никуда. — Он смахнул с доски все фигуры и пошел раздеваться.

— Спать будем, — сказал он. — Спать, спать! В таких случаях лучше всего спать. Ну что ты на меня уставился? Иди к себе. Я буду раздеваться. Ну, марш! Марш!

Я пошел на кухню и, уже в дверях невольно оглянувшись, увидел, как папа достает из-под стола пустую коньячную бутылку.

Как всегда стараясь не шуметь, я расставил раскладушку, постелил и лег. А потом зачем-то встал и закрыл кухонную дверь на задвижку. Все это я делал как во сне. Никогда еще мне не было так нехорошо. Может быть, я заболел: меня знобило и очень хотелось плакать. Я долго крепился, а потом слезы хлынули сами собой, и остановиться я уже не мог. Наверное, я громко всхлипывал, потому что скоро папа стал стучаться в дверь.

— Родька, открой!