Леонид Завальнюк – Родька (страница 40)

— Во всяком случае, стараться не надо.

— От меня будет что-нибудь зависеть?

— В моей жизни давно уже нет ничего такого, что бы не зависело от тебя. Сюда.

Мы вошли в темный подъезд и поднялись на третий этаж.

— Ну что ты горбишься? Грудь вперед, выше голову.

Папа подошел к той двери, что прямо против лестницы, и позвонил.

Никто не отозвался.

Мы постояли. Папа зажег спичку, посмотрел на часы и еще раз позвонил.

— Наверное, спит, — сказал я.

— Вряд ли.

В темноте я не видел папиного лица, но по голосу мне показалось, что он немного растерян.

— Некоторые любят по вечерам в магазин ходить, — сказал я. — Это правильно. Тогда утром всегда свежие продукты.

— Ах ты, Лука-утешитель. — Папа вдруг засмеялся. — Пошли домой, — сказал он. — Как раз тот случай, когда лучше всего довериться судьбе.

— Судьба — индейка, — сказал я. — Давай подождем. А то что же? Шли, шли! Ехали, ехали…

— Ничего, — сказал папа. — Я считаю, что это время зря не потеряно. Пошли!

Наконец-то я получил пятерку у Леонида Витальевича. Не знаю, кто из нас больше доволен.

На большой перемене все вышли из класса, а я остался.

— Привет тебе от мамы, — сказал Леонид Витальевич.

— Спасибо.

— Ну как Новый год?

— Так себе. А у вас?

— А мы вдруг в гости пошли. К соседям. Я все боялся, что ты придешь. Записку даже оставил.

— Я не смог.

В последнее время Леонид Витальевич очень изменился. Он стал как-то спокойней, уверенней, и ребята к нему привыкли.

Хотя по-прежнему он сам не пишет на доске, но теперь уж на это никто не обращает внимания. То, что он заставляет писать Светку, многим даже нравится: Светка такая аккуратная, и почерк у нее четкий, списывать после нее с доски одно удовольствие.

С Васькой тоже все хорошо.

— Я, я! Можно мне? — Он постепенно опять вернулся к своей старой привычке.

— Пока нельзя, — говорит Леонид Витальевич. — А то я не успею объяснить материал. У тебя что, вариант?

— Ага.

— Напиши на бумажке, я дома посмотрю.

Васька пишет, и Леонид Витальевич к следующему уроку математики подзывает Ваську к себе и делает полный разбор его «сочинения».

— Вот это остроумно. Это интересно, — говорит он. — А здесь нехорошо.

— Почему?

— Потому, что ты пользуешься сразу двумя положениями, которых мы еще не проходили. Вот я тут набросал нормальное продолжение твоего варианта. Все правильно, но громоздко. Возьми домой, попробуй упростить. Особенно меня интересует вот это место. Ты понимаешь, что тут может быть?

— Угу!

— Ну хорошо. Садись.

Иногда Васька получает отдельные домашние задания. Всем даются задачи из учебника, а Ваське Леонид Витальевич приносит какие-то бумажки, исписанные от руки, а иногда даже вырезки и целые листы из каких-то старинных серых журналов.

— Ух ты, какие картинки! Ну-ка покажи.

Васька молча подает мне листок и так же молча забирает.

Он уже помирился со всеми, даже со Славкой, только со мной по-прежнему не разговаривает.

— Скоро с тобой вообще никто не будет разговаривать, — говорит Светка.

— Почему?

— Потому, что ты индивидуалист.

— Вот и врешь. Я вовсе не индивидуалист, а индивидуальность. Слушай, почему ты на меня сердишься?

— Нужен ты мне!

У Светки со Славкой пошли контры. Они, правда, все еще сидят за одной партой, но в школу и из школы ходят врозь. На Гришку Зайца она тоже дуется. Но Гришка не такой человек, чтобы замечать всякую там бодягу. Бодягой он называет самые разные вещи.

— Что это у тебя за бодяга? Давай меняться. — Это он увидел у кого-нибудь новую, необычную ручку, значок или еще что-нибудь в этом духе.

Кроме того, бодягой он называет всех девочек, всех ребят младших классов, а также всех преподавателей, за исключением Федора Федоровича, преподавателя труда, у которого он давно уже правая рука и незаменимый помощник.

— Федор Федорович, я не могу смотреть на Ваську. Пускай лучше он сидит, а то я ему дам в ухо.

— Ох, Заяц! Что за слова? Чему только вас в школе учат?

— Извините, Федор Федорович, это я в переносном смысле.

— Ну то-то же!

Когда-то Федор Федорович работал столяром в мебельных мастерских, а потом вышел на пенсию и поступил к нам в школу. Изо дня в день мы сколачиваем одни и те же ящики для пастилы. Работа настолько простая, что испортить что-нибудь можно только при особом желании. Васька единственный человек, которому до сих пор это удается.

— Плотников! Что это?

— Ящик.

— Твоя работа?

— Не знаю.

— А ты разуй глаза, посмотри. Григорий, ну-ка помоги ему разобраться.

В руках Васька держит странное сооружение из досок и фанеры, все оно перекореженное, вот-вот развалится от собственного веса.

— Знаешь что, — говорит Гришка. — Зачем тебе мучиться? Давай я похлопочу, чтоб тебя перевели к девчонкам. То ли дело кружок «Ни кройки, ни житья». Будешь себе сидеть и вышивать крестиком. А то еще можно гладью. Хочешь вышивать гладью?

Васька стоит понурившись, красный как рак и хлопает своими белыми ресницами.

— Ну ладно, — говорит Гришка, — поговорили — и хватит.

Я стою по правую руку от Васьки. Гришка становится по левую.

— Косорукий ты человек, — говорит он Ваське, — иди сюда, инвалид. Вот я буду вкалывать, а ты стой и смотри. И соображай. Это тебе не математика, тут думать надо.

Странное дело. На Гришку Васька никогда не обижается. Спокойно и даже с каким-то интересом он стоит и смотрит, как ловко Гришка орудует молотком.