Упал на круглый маленький песок.
Из сознанья брызнул мертвый сок.
И теперь там место чертово, где прах его лежит.
Растеклась нерусскость из него,
Отравила всю природу, все кусты.
И приходят люди православные туда
И кричат:
– Иду на “я”! А уж потом на “ты”!.. —
И меняется их мысленный фасон
До того, что в корчах падают, чуть скажут
“русофоб”.
До того, что в слово матершинное “массой”
Мысль какую-то пытаются вложить,
души наморщив лоб.
Разлагает место хоть кого, влеча к беде.
Чертово?
Нет, более чем чертово, друзья!
Где оно?
Да как сказать… Не то чтобы везде,
Но огородить его
Иль как-то вычленить, я пробовал, нельзя.
Разговор двух убитых
Как-то в бане, в храме быта
Мне сказал один детина:
– Митинг – это та же очередь.
Только крайних не найти.
А обычная обида – очень левая доктрина,
Если мелом написать ее
И на палке понести.
– Ну, а что же есть свобода?
И ответил он подумав:
– А она – полет небесный.
Но без крыльев не взлетишь…
Ей прийти бы к человеку,
А она явилась к дубу.
Мол, вставай, вставай, бедняга
И ступай, куда хотишь!
А куда ему хотится?
Или мне – куда хотится?!
И закручинился детина,
Впал в мочалку с головой.
И сучил руками, мылясь,
Как застреленная птица.
– Время! Тфу!.. – И матерился.
И лился ядом, как живой.
Блажен, кто посетил…
Зачем этот дождик?..
Зачем этот дождик?
Чтоб мокнуть…
Мне стол подползает под локоть:
– Держи свою голову так,
Как будто все сущее – сцена,
А ты – порожденье Родена,
Могучий мыслитель-мудак.
Зачем деревенька?
Чтоб плакать.
Поеду, куплю себе лапоть, —
Им щи так удобно хлебать!..
Призвали на пир всеблагие:
Чужбина, чтоб жить ностальгией,
А родина, чтоб погибать.
В свободе есть такая глубина
В свободе есть такая глубина,
До дна которой смертным не добраться.
Но ниже дна 
