Леонид Забелин – Никорни (страница 2)

Нико откинулся на подушки, и мысли, от которых он бежал по холодным улицам, снова догнали его в этой тихой комнате. Перед глазами снова и снова прокручивался кадр: дверь спальни, испуганное лицо Маши, фигура за её спиной. И желтые, спокойные глаза Фрика, смотрящие на чужого мужчину без тени страха. Каждый раз, когда он пытался найти рациональное объяснение («может, кот и вправду заболел», «может, у них и правда аврал»), эта картина рушила все доводы. Его собственный дом, его кот, его девушка – все в одно мгновение стало чужим и обманчивым и против него. Он чувствовал не столько ярость, сколько глухое, всепоглощающее опустошение, как будто из него вынули стержень.

Мысли путались, перескакивая с деталей вечера на абсурдные вопросы («а что теперь будет с Фриком?», «забрал ли я зарядку от телефона?»). Физическая усталость от прошедшего дня и эмоциональное потрясение сливались в тяжелую, неодолимую волну. Звуки из телевизора становились все более далекими и бессмысленными. Веки налились свинцом. Он боролся с этим состоянием еще пару минут, пытаясь хоть что-то обдумать, но мозг отказывался работать. Последнее, что он помнил, – это цветной мигающий свет экрана и ровное дыхание Димки в кресле. Сам не поняв, как, Нико вырубился, провалившись в глубокий, беспробудный сон, где не было ни снов, ни мыслей – только черная, спасительная пустота.

Глава 3. Лужайка скорой помощи

Тишина, которая воцарилась в квартире после того, как захлопнулась дверь за Нико, была оглушительной. Маша застыла посреди гостиной, не в силах пошевелиться. Марк, пробормотав что-то невнятное про «лучше я…» и «извини», схватил свою куртку и буквально выскользнул в прихожую, не глядя на нее. Еще один щелчок замка. Теперь она одна.

Одна стояла так, может, минуту, может, час. Время потеряло смысл. В голове гудело, и только одна мысль билась, как раненная птица: «Что сейчас произошло? Что я наделала?» Она повторяла про себя заготовленную легенду про отчет, но звучала она уже неубедительно, а жалко и фальшиво, даже для нее самой. Она смотрела на пакет с лавашом на столе, на приоткрытую дверь в спальню, на Фрика, который, умываясь на том же месте, смотрел на нее равнодушными желтыми глазами. Именно его спокойствие, его молчаливое свидетельство и сломало Нико. И сейчас оно давило и на нее.

Она начала метаться по квартире – зашла в спальню, где еще витал запах маркова одеколона, резко вышла, подошла к окну, увидела только свое отражение в темном стекле. Паника, которую она сдерживала все это время, начала медленно, но неотвратимо подниматься из живота к горлу. Воздух стал тяжёлым, а стены будто сдвигались. Одиночество в этой, еще недавно такой уютной, квартире стало вдруг физически невыносимым, враждебным.

Ей нужно было на воздух. Сейчас же.

Не думая, накинув на плечи первый попавшийся тонкий кардиган поверх домашней футболки, она выбежала из квартиры, даже не взяв кошелёк и сумку, прихватив только телефон. Лифт ехал мучительно долго. Внизу, в парадной, было душно. Она вырвалась на улицу и побежала.

Рядом с домом был небольшой, но густой парк. Маша свернула на первую же темную аллею. Прохладный апрельский воздух обжигал легкие, но не приносил облегчения. Слезы, которые она не позволяла себе раньше, хлынули потоком, смешиваясь с каплями дождя на лице. Она бежала, спотыкаясь о корни деревьев, не разбирая дороги, пока не выскочила на небольшую лужайку, слабо освещенную фонарем с дальней дорожки. И тут нога подвернулась о что-то мягкое – то ли кочку, то ли собственную слабость. Маша тяжело упала на колени, потом на руки. Дышать стало совсем невозможно, её трясло, а рыдания вырывались наружу с таким сильным хрипом, что стало страшно.

– Эй! Ты в порядке?

Голос прозвучал совсем рядом. Сквозь пелену слез Маша увидела кеды и джинсы. Подняла голову. Перед ней стояла девушка лет двадцати пяти в фартуке поверх худи, с испуганными, но добрыми глазами. В руках у нее был ключ от замка и связка ключей. Маша её точно уже видела, и на несколько секунд её паника смешалась с авторизацией лица в тени.

– Я… я… – Маша не могла выговорить ни слова.

– Ты ушиблась? Ты выпивала сегодня? Я Настя, я из кофейни «ЧёртЧилл», вон там, – девушка жестом показала в сторону освещенного витража вдалеке. – Мы как раз закрывались, я шла к выходу и увидела. Давай помогу тебе встать. И… я тебя помню.

Настя оказалась на удивление сильной. Она почти подняла Машу, обняла за плечи и повела, не задавая лишних вопросов, пока та лишь всхлипывала и пыталась отдышаться.

– Мне домой надо, – наконец выдохнула Маша, когда они вышли из парка.

– Хорошо, провожу, – твердо сказала Настя. – А то ты в таком состоянии не ресурсном.

Квартира встретила их все той же гнетущей тишиной. Фрик вышел посмотреть на гостью, с опаской прижав голову, и удалился. Настя, не смущаясь, повела себя как заправская медсестра: усадила Машу на диван, нашла на кухне чайник, заварила крепкий чай и принесла его вместе с коробкой бумажных салфеток.

– Пей. Медленно. И рассказывай, если хочешь. Я в кофейне уже много драм услышала и не только женских. Или не рассказывай.

Возможно, именно эта ненавязчивость и развязала Маше язык. Она говорила сбивчиво, путаясь и снова плача. Не про измену – нет, она все еще цеплялась за версию про «коллегу» и «недопонимание». Но говорила про Нико, про его уход, про его взгляд, про кота, про свою панику и ужас от того, что все рушится.

Настя слушала, кивала, иногда задавала короткий, точный вопрос: «А вы давно вместе?», «А он часто так, сразу уходит?». Она не осуждала и не утешала пустыми словами, и это было то, что нужно.

Когда чай был выпит, а часы показывали без двадцати четыре, Настя вздохнула.

– Мне пора. У меня далеко, в Подольск. Буду такси вызывать.

Маша посмотрела на нее, а потом на пустую, темную спальню. Мысль о том, чтобы остаться одной сейчас, вызвала новый приступ сжимающего страха.

– Ты можешь у меня остаться, – тихо, но отчаянно попросила она. – Переночуй. Мне… страшно одной. Честное слово.

Настя колебалась, глядя на часы.

– Метро точно уже закрылось, – призналась она. – Такси в Подольск ночью – целое состояние.

– Вот видишь! Останься. Я тебе дам чистую футболку, зубную щетку новая есть. Утром разберешься.

Борьба на лице Насти была недолгой. Она сама, видимо, не рвалась в долгую ночную поездку.

– Ладно. Но только если я никому не помешаю, – она осторожно улыбнулась.

– Не помешаешь, – глухо сказала Маша, и впервые за весь вечер в её голосе прозвучала слабая, но искренняя благодарность. – Спасибо.

Они легли в кровати, спиной друг к другу, как одноклассницы на школьной турслетке. Свет был выключен. В темноте Маша прошептала:

– Настя?

– М-м?

– А что, если я все испортила навсегда?

Тишина. Потом спокойный голос из темноты:

– Не знаю. Но утром ты разберешься со всем этим. Спи.

И, как ни странно, под равномерное дыхание почти незнакомой девушки, которая пришла на помощь из ночного парка, Маша наконец смогла закрыть глаза. Паника почти отступила, сменившись глухой, всепоглощающей усталостью. Последней её мыслью перед сном было то, что Нико, наверное, сейчас тоже где-то один в незнакомом месте. И от этой мысли на глаза снова навернулись слезы, но сил плакать уже не было. Она уснула.

Глава 4. Суббота в аквариуме экстраверта

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь непротертое окно, упал Нико прямо на веко. Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Потом все вернулось: скрипучий диван, чужой потолок с трещиной в форме молнии, и тихий, но уверенный храп Димки из-за ширмы. В комнате стоял специфический утренний запах – смесь вчерашнего пива, чипсов, пыли и чужого парфюма.

Квартира Димки напоминала музей его бурной жизни: на журнальном столике громоздились стопки разных журналов вперемешку с забытой кем-то балеткой, на спинке стула висела гитара с порванной струной, а воздух пах кофе, сигаретами. Это была не квартира, а перевалочный пункт, склад антропологических артефактов жизнедеятельности Дмитрия. На полу у балкона громоздилась груда мужской грязной одежды. Сантехника на микроскопической кухне вызывала тихую панику: раковина была заставлена чашками с непонятными высохшими остатками, а смеситель украшала ржавая подтечность. Много мелких деталей: ключи от неизвестных дверей, сломанные наушники, рекламные флаеры баров, упаковка дорогих конфет на книжной полке рядом с томом Лотмана.

Димка, истинный экстраверт, очевидно, жил где угодно, только не здесь: в коворкингах, барах, чужих квартирах и, судя по всему, чужих кроватях. Дом был лишь местом для короткой консервации между социальными подвигами. Его не отчислили из архитектурного, как ходили легенды, только благодаря феноменальному умению договариваться и «решать вопросы» – от помощи с курсовой до организации ремонта в деканате. У него что ни день – то новая «любовь всей жизни» и очередной «лучший друг».

И в эту жизнерадостную времянку угодил Нико. Тихий, глубокий, скромный до стеснительности. Маша познакомилась с ним на втором курсе. Ей сразу приглянулась его необычно-симпатичная смазливая мордашка. Она была из хорошей московской семьи, светлая, улыбчивая, немного взбалмошная. Для Нико, приехавшего из Сочи, где осталась его часто недовольная мать, Маша стала не просто девушкой, а целым миром, якорем и смыслом. Он с самого начала выстроил с ней отношения как порядочный семьянин: верный, предсказуемый, надежный. Возможно, именно этой размеренностью, этой безопасной, как кокон, предсказуемостью он ей в итоге и надоел. Он никогда не смотрел на других женщин, считая это не просто предательством, а каким-то экзистенциальным грехом. Его мир был маленьким, уютным и, как оказалось, хрупким.