Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 55)

Ни с того ни с сего Girla принялась громко всхлипывать, слезы катились из глаз прямо на подушку, пальцы с силой щипали спину Фу Ма, речь была несвязной, словно в бреду: «Ты… моя… у меня голова прошла!»

***

Вокруг покой и безмолвие, как на дне океана, кажется, что можешь погладить рукой длинные тонкие водоросли и темно-синие волны проникающего сверху света, а он превратился в одну прозрачную клетку, непрерывно растягивающуюся во всех направлениях… Фу Ма медленно открыл глаза, взглянул на висящую на потолке убогую люстру, на дешевые постеры на стенах, на безжизненно свисающие шторы, через которые проглядывала полоска тусклого уличного света. Выходит, за окном почти стемнело… Как же долго он спал, словно провалился в забытье или оказался в ином мире, если бы только он мог оставаться там вечно…

Фу Ма согнул ноги в коленях, размял плечи, сделав пару-тройку вращательных движений. Чему удивляться, утром он действительно встал ни свет ни заря, чтоб не опоздать в Храм Западного Неба. Посмотрел на часы — так и есть, уже не успеет приехать в офис и приложить к сканеру пропуск, чтобы зафиксировать хотя бы время ухода с работы. Ну и ладно, зато появился повод проверить поддельный отпечаток пальца, которым он обзавелся с помощью силиконовой формы, нарытой в интернете. Можно попросить приятеля-сослуживца просканировать вместо него этот липовый отпечаток, и нет проблем.

Все еще пребывая в заторможенном состоянии, Фу Ма пытался отправить коллеге эсэмэску, как вдруг почувствовал тревогу и понял, что температура тела возвращается к норме и мозг опять начинает реагировать на радость и горе, словно его тело и мозг вновь вернулись в реальный мир из далеких сфер сверхреальности. Чувство отчаяния, когда кажется, что дальше никак, что нет никакой надежды и не на кого опереться, с грохотом обрушилось на него точно в срок, подобно поезду, прибывшему по расписанию. Ничего неожиданного, так всегда бывает после секса, похоже, это защитная реакция или даже мстительное поведение обездоленного мозга в отместку телесному низу за полученное удовольствие, своего рода побочное действие, которое не поддается лечению…

Он принял душ, оделся, посмотрелся в зеркало, увидел свое слегка искаженное отражение, отметил, что щетина вроде бы стала длиннее. Утром, когда были в Храме Западного Неба, мама сделала ему выговор, и, похоже, ее больше волновала не его небритость, а выброшенные на ветер деньги, мол, заплатил за новую бритву шестьсот восемьдесят юаней, должен каждый день пользоваться, чтобы затраты окупить. Но разве борода и усы не посевы, выросшие на теле, почему их обязательно нужно сбривать, почему не считать их частью человеческого естества? Вот он не хочет бриться и не бреется, и что? Кто-нибудь обратил на его щетину внимание? Включая его сослуживцев и начальника. Положа руку на сердце, он и сам никогда их внимательно не рассматривал. Так что все справедливо.

Когда Фу Ма в лобби отеля оплачивал номер, он заметил, что девушка-администратор чем-то расстроена, должно быть, проблемы личного характера, а еще ему показалось, что ее глаза полны сочувствия. Ерунда, померещилось, хотя возможно, это не она, а он смотрит на себя ее глазами? Фу Ма занервничал, бесцеремонно посмотрел ей прямо в глаза, смутившись, она опустила голову. Фу Ма огляделся по сторонам, увидел табличку «Не курить», обрадованно достал сигарету, закурил, немного полегчало.

И в этот момент Фу Ма внезапно поймал себя на мысли, что думает о деде. Это был самый неподходящий момент за целый день, который уже заканчивался, момент никакой, как говорится, плюнуть и растереть: когда сложенными в щепоть пальцами он брал мятую мелочь, выданную на сдачу, именно в этот момент он вспомнил покойного деда.

В былые времена каждые выходные рано утром — так же рано, как сегодня, когда ходили в Храм Западного Неба, — дед вместе с десятилетним Фу Ма отправлялся в обсерваторию на горе Цзыцзиньшань — горе Пурпурного золота. Они начинали восхождение в парке Белой лошади, поначалу дорога была ровной и пологой, постепенно становилась извилистей и круче. Периодически с ними равнялась какая-нибудь группа энергично дышащих любителей пеших походов, иногда в сопровождении маленькой белой собачки или большого рыжего пса, некоторые путники брали с собой карманные радиоприемники, и всю дорогу их воодушевляли бодрые старые песни. По правой стороне шли те, кто поднимался в гору, — лица напряженные, сосредоточенные, устремленные к общей цели; по левой стороне шли те, кто спускался с горы, — лица расслабленные, спокойные, довольные своим достижением; две стороны горной дороги взаимно дополняли друг друга, словно образуя автономную, снабженную всем необходимым, движущуюся по кругу систему, и весь горный путь был наполнен сладким чувством свободы от окружающего мира… В беседке, открытой горным ветрам, дед останавливался перевести дух, доставал мятую мелкую денежку, покупал Фу Ма огурцы и чайные яйца[44]. После короткого привала дед брал внука за руку и они снова вливались в людской поток, уставшие, но упорные, медленно поднимались вверх к обсерватории — на самую вершину горы, поросшую густым зеленым лесом.

Фу Ма почувствовал легкую дрожь в ногах — утраченное чувство счастья, в которое боишься поверить, но которое реально существовало, шлепнуло его по икрам.

Фу Ма и девушка-администратор напоследок еще раз обменялись взглядами, он смутился, почувствовав, что в его глазах стоят слезы, а еще обратил внимание на то, что лицо у нее совершенно спокойное и в глазах нет ни тени удивления.

***

Через двадцать пять минут он уже стоял у подножия горы Цзыцзиньшань, заняв исходную позицию в парке Белой лошади, в глаза бросились очевидные перемены, но не настолько кардинальные, чтобы не оставалось места для ностальгических воспоминаний. К его удивлению, на горной тропе оказалось не так уж мало людей, они шли парами или по трое, время от времени переговаривались, смеялись, обычная сценка повседневной жизни. Надо же, оказывается, куча народа ночью поднимается на гору Цзыцзиньшань. Лиц в темноте не разобрать, только темные силуэты, но люди определенно другие, не те, которых он встречал здесь в детстве.

Ночная мгла стала плотной, как толстый, тяжелый ватный халат, поколебавшись несколько минут, Фу Ма все-таки пополнил ряды шагающих в темноте на вершину горы. Фонарей не было, но неподалеку проходила асфальтированная дорога и свет автомобильных фар регулярно падал на горную тропу, пересекая темные силуэты деревьев и рождая иллюзию движущейся решетки из света и тени, отчего в какой-то момент Фу Ма стало казаться, что и он, и все его незнакомые попутчики с трудом и в полном неведении бредут по дороге в какой-то абстрактной тюрьме. Вот уж воистину прекрасная, достойная сочувствия картина.

Он попытался вновь пробудить в себе воспоминание о деде, но обнаружил, что его мозг остается совершенно равнодушным к каким-либо чувствам, та эмоция из невинного детства вспыхнула как молния и столь же неумолимо мгновенно исчезла. Ну и ладно, все эти нежные и теплые чувства дерьма собачьего не стоят, не зря он никогда их в грош не ставил, так даже лучше — никаких посторонних мыслей и чувств, сконцентрироваться на подъеме и двигаться вперед.

…Он добрался до середины горы, с этой высоты уже была частично видна панорама ночного города. Разноцветные огни подсветки зданий, тянущийся светящейся вереницей поток машин — пейзаж типичный и предсказуемый, как заурядный снимок фотографа-любителя. Фу Ма крепко зажмурился, потом открыл глаза и посмотрел так далеко вдаль, насколько только мог, и на пределе своих зрительных возможностей увидел рваную, пеструю темноту: горы, воды, поля, растения, насекомые, кладбища, дороги, окна и лица, то, что осталось в прошлом, и то, что должно появиться в будущем, — все оказались в ее объятиях, все растворились в ней.

Фу Ма еще несколько минут продолжал идти, не поворачивая головы, вперед, его шаги замедлились, ему почудилось, что по телу струится мелкий дождь, а его голова опутана паутиной, он не понимал, откуда она взялась, безуспешно пытался смахнуть ее рукой. Он остановился, чувствуя, что желание подниматься на вершину горы испарилось.

Да сколько ж можно, бесит просто! Фу Ма даже себе не мог объяснить, почему любое дело раньше или позже всегда сводится к одному — ему становится тоскливо, и эта тоска огромная, как небо, могучая, как корни векового дерева, и нет никакой возможности ей сопротивляться. Если дух покойного деда вправду может спасти, или защитить, или что-то в этом роде, то может ли он помочь ему не пребывать в такой тоске, помочь ему стать таким же, как другие, хотя бы выглядеть полным энергии?!

Фу Ма порылся в карманах — сигареты закончились. Был только мобильник, он достал его, неохотно, немного брезгливо открыл приложение «таймер-секундомер», нажал на «старт», развернулся на 180 градусов и начал спускаться к подножию горы, шагая вниз против движения людского потока, наперекор потоку всех этих поднимающихся и спускающихся в полумраке силуэтов. Он положил мобильник в задний карман брюк, и каждую секунду его ягодицы ощущали похожий на муравьиный укус ускользающего времени.