Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 49)

— Ну, — сказал он. — Есть у тебя любимая женщина? — он повторил эти слова с напором и выражением, обкатал их голосом: «лю-бии-мая же-енщина» — наверное, чтоб я понял, что он в виду имеет. Чтоб не спросить то же самое попросту и грубо.

Но я все уже понял секунду назад.

— Нет, — сказал я.

— Угу (или «ммм», или «ааа…»), — сказал он, рукою взявшись за рычаг переключения передач — на «Волге-21» он был на рулевой колонке, потянув его на себя и вниз, включая первую передачу и тихонько трогаясь с места. — Ну, понятно…

Мы поехали дальше, к Пушкинской, потом к Маяковке, повернули налево на Садовое, к дому, и я думал, что вот, оказывается, как все просто. Будет у меня женщина («девушка», любовница, баба и т. п.) — и все будет хорошо…

Самое смешное, что поначалу именно так и было — первые полгода, наверное. Потом счастье возмужания ушло.

***

Тем более что на меня стал наступать мой двойник.

«Денискины рассказы» набирали популярность год от года. К концу семидесятых подросли и повзрослели те, кого назвали Денисом в честь героя книжки. А когда я был маленьким, это имя воспринималось как нарочито простонародное. Учителя и соседи меня иногда называли Максимом, Кузьмой и даже Герасимом: что-то совсем деревенское.

Но вот все изменилось. Многие родители называли своих сыновей Денисами — да, да, в честь героя «Денискиных рассказов». То есть почти в честь меня. Почти — потому что на самом деле не в честь меня, конечно, а в честь мальчика из знаменитой книжки.

— Девочки! Минуточку! А вы знаете, кто это? — восклицал мой университетский приятель Саша Алексеев, когда мы июньскими ночами шатались по бульварам и, завидев компанию девиц на скамейке, тут же подруливали к ним. — Это же тот самый Дениска! Из рассказов! Денис Драгунский, Денис Викторович, он может паспорт показать. Вы читали «Денискины рассказы» Виктора Драгунского?

Когда читали — мне было обидно.

Когда не читали — тоже.

Я ощущал свою вторичность. А если первичность, то никому не нужную. Я не сердился на папу. Но не могу сказать, что был рад и счастлив. Понимание того, сколь уникален и прекрасен этот опыт, пришло гораздо позже. Почти что, можно сказать, в старости.

***

Папа вроде бы не очень огорчился, когда стало ясно, что художника из меня не выйдет. Даже наоборот, он говорил что-то вроде «ну хватит, не старайся, не выжимай из себя!». Но картинки мои любил и не велел мне снимать их со стен. А когда я однажды подарил одну своей знакомой девушке, он страшно на меня обиделся. Я, кстати, это предусмотрел (или мама посоветовала?) — изготовил копию и повесил на нужное место. Но, очевидно, талант меня на полном серьезе покинул, потому что копия вышла очень так себе, и папа это сразу же увидел, и возмутился: «Ты забрал мою картину?» «Это моя картина!» — сказал я. «Но ты же ее на стену повесил, вот здесь, в этой комнате! Разговаривать с тобой не хочу», — махнул рукой и отвернулся. Я подошел и погладил его по плечу. Он отбросил мою руку. Я вышел.

Конечно, мы через час помирились. За обедом.

Но мне долго было не по себе. Я раскаивался, что отнял у него (проще сказать — украл, стащил, спер) маленький кусочек моего детства, которое ему было очень дорого.

Но мне это чудесное детство обошлось еще дороже.

Когда мне было двадцать, а особенно тридцать и даже сорок лет — я иногда с ужасом думал, что отец меня просто убил.

Отнял возможность вырасти, стать взрослым человеком. Мне казалось, что отец своими знаменитыми рассказами про мальчика Дениску навечно оставил меня ребенком, веселым и милым проказником шести, семи, но не более двенадцати лет. Что я превратился в мертвую драгоценность вроде жука в янтаре. Он там сидит уже много веков, его можно рассматривать, любоваться им — он прекрасен, но у него только один недостаток — он мертвый.

***

Каждый человек виноват в чьей-то смерти.

Да, я огорчал своих родителей. Очень огорчал. Сейчас я опять вспоминаю, что в день смерти отца я очень сильно с ним поссорился, просто до крика. Я помню его растерянное лицо, когда я на него орал. Я очень хорошо помню этот испуганный слабый взгляд. А потом я хлопнул дверью и ушел. А у него случился инфаркт. И что же получается: я виноват в смерти отца?

Дело не в том, что ты кого-то убил или в чьей-то смерти виноват. В этом действительно невозможно разобраться. Правда. Вина не в этом. Вина в том, что кому-то желаешь смерти или радуешься, что вот, мол, умер, и легче стало жить.

Да, и в этом я виноват. И в этом тоже.

Отец уже давно болел, у него уже не первый такой приступ был. Но вот он умер. И я, когда возвращался на машине в Москву, думал о том, что у меня, да у всей нашей семьи, а у меня в первую голову — потому что человек всегда о себе думает в первую голову, у меня начнется совсем другая жизнь. И вот что самое подлое, из-за чего у нас ссора была, из-за чего я так на него орал — но и он на меня тоже, конечно.

Из-за моей молодой жены.

Я месяца за два до его смерти женился на женщине, которую я обожал, готов был ползком за ней на край света. Если бы она сказала мне: «Укради, родину предай, родителей брось, человека убей» — сделал бы. Я любил ее безоглядно и покорно, а она меня мучила и издевалась надо мной. Во всю мощь своего сильного и тяжелого характера мучила, а я только слезы глотал и прощения просил.

Может, конечно, тут я сам тоже был виноват. Может, ей другая любовь нужна была. Без вот этой покорности, без вот этого желания сделать все, что она прикажет, без бесконечных прощений всем ее выходкам и жестокостям, и неблагодарностям, и несправедливостям, и просто злобному настроению минуты. Может, ей нужен был «настоящий мужчина» — но я никогда не был «настоящим мужчиной». Я обожал женщин, и преклонялся перед ними, и хотел служить им и получать в ответ такую же нежную преданную любовь. А не так, чтоб я ей пинок по жопе и матюгами, а она мне щец и в койку.

Но это другая, совсем другая история. И вообще, каждый виноват во всем.

Так вот, мы с отцом поссорились из-за нее. Он опять принялся меня утешать, говорить, что у меня в жизни все наладится, чтоб я не вешал нос. А я огрызнулся и сказал, что у меня все прекрасно, на пять с плюсом. А он возразил, и слово за слово, и в который раз спросил меня — зачем я на такой негодяйке женился? А я принялся ее защищать, причем как положено «настоящему мужчине». Не доводами разума, а криками «Не смей! Не трогай! А еще раз про нее такое скажешь, не посмотрю, что отец!» — и топал ногами, и стучал кулаком по столу.

И вот тогда, едучи в такси на встречу с мертвым отцом, я думал, что ночью позвоню ей — мы были в вечной ссоре с первых недель после свадьбы и жили на разных квартирах, встречаясь изредка, — позвоню ей и скажу: «Только что папа умер!», и она приедет ко мне, обнимет, поцелует, пожалеет, приласкает, и все у нас будет хорошо. Получается, что я радовался смерти отца, да? Получается, что смерть отца была для меня всего лишь маленьким инструментом, всего лишь поводом для того, чтобы меня поцеловали и приласкали?

***

Мой отец — хоть и болел перед смертью долго — умер от инфаркта в одночасье, даже в одну минуту. Инфаркт — это не рак, не чахотка, не та болезнь, от которой умирают постепенно и неуклонно, слабея и расставаясь с жизнью день за днем. Инфаркт — это сосудистая катастрофа, и часто она происходит от внезапного стресса. И вот я месяцами, а потом годами прокручивал в уме последний день жизни моего отца и наш с ним тяжелый разговор — даже, можно сказать, ссору — после которой я уехал на дачу, громко хлопнув дверью, а он умер буквально через час после этого.

Но уже тогда, уже по дороге с дачи обратно в Москву, я вспомнил этот наш трехчасовой давности скандал и начал думать, какой тут мой, так сказать, личный вклад. Я долго думал и переживал все это, пока не понял вот такие три вещи.

Первое. Мой отец был очень тяжело болен и все равно бы умер довольно скоро. Через год, два, самое большее через три — так сказали врачи по результатам вскрытия.

Второе. Он умер не мучаясь, и тут Бог, можно сказать, его пожалел. Тогда как при иной последовательности событий у него бы могли отняться ноги, начаться почечная недостаточность, проблемы с сосудами головного мозга, инсульты и так далее — и его умирание было бы мучительно, тяжело, тоскливо.

Третье. Но инфаркт у него случился все-таки — да, увы, горе мне — после нашего кошмарного скандала.

Я снова и снова вспоминал все мельчайшие подробности нашего разговора, в котором я был отчаянно зол и даже оскорбил его. Мне стало понятно, почему я был так жесток, — в этом, можно сказать, виноват не я и не отец, а виновато «третье лицо» — моя тогдашняя жена. Крича на отца и обижая его, оскорбляя его, даже угрожая ему — на самом деле срывал на нем злобу на нее. Но кому интересно это чертово «самое дело»? Есть факт: пожилой, тяжело больной отец, нечто сказавший своему молодому здоровому (мне был двадцать один год!) сыну. Возможно даже, что-то для него (для сына, то есть для меня) неприятное и обидное — но сын, ослепленный своими комплексами дурак, накинулся на отца с оскорблениями. Возможно, эти оскорбления потрясли его настолько, что у него случился спазм сердечных сосудов, от которого он и умер.

Когда я это понял, мне странным образом стало легче. Я определил долю своей вины в его смерти и понял, что эта вина навсегда со мной — несмотря на все обстоятельства пунктов первого и второго.