Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 14)
— А где взять спирт? — спросил Гуанчунь.
Аньпин растерянно захлопал глазами:
— Э-э, ну… ладно, давай потом! Да и толку тебе показывать! Тебе лишь бы на что похоже — везде то коров, то лошадей видишь! Дурень!
Наконец на лодке осталась только мать Фу Третьего. Лодки с винзавода расступились, освободив ей путь. Ван Дэцзи с помощниками сошли на берег — ну не смыслили они в лодках — и просто стояли и смотрели, как старушка медленно отплывает от причала.
— А вы заметили пятно крови? — спросила Ли Цзиньчжи.
— Еще бы, большущее! — отозвался Ван Дэцзи. — Просто говорить ей не стал.
— Да она почти не видит, — вздохнула Ли Цзиньчжи. — Может, и к лучшему, а то, если поймет, что там кровь ее сына, боюсь, не доплывет до дома.
— Да она так и так не доплывет, — сказал Ван Дэцзи. — До Сункэна несколько десятков ли. Да и домашние наверняка не в курсе, куда она отправилась. А иначе разве ж отпустили бы ее одну?
Лодка Фу Третьего отплывала от пристани, а заводские расходились подальше, уступая ей. Вдруг старушка, которая с трудом уже держалась на ногах, еле-еле остановила лодку, медленно обернулась, потерла глаза и попыталась вглядеться куда-то в сторону причала, где стояла Ли Цзиньчжи и все остальные. Видимо, хотела попрощаться. Конечно, на таком расстоянии она уже ничегошеньки не видела и не могла различить, где стоят добрые люди с улицы Сяньчуньшу, а где — горы кувшинов вина с завода. Вдруг она опустилась на колени и отвесила земной поклон, коснувшись лбом днища лодки.
— Чего она кувшинам кланяется? — заржал Гуанчунь.
Но остальные не смеялись — они поняли, что старушка сослепу немного перепутала сторону. Все дружно замахали руками и закричали:
— Не стоит благодарности, бабушка! Ну хватит, вставайте скорей!
Мать Фу Третьего поднялась на ноги — черная, смутно различимая фигурка, освещенная закатным солнцем, издалека казалась совсем крошечной. Вот так в тот сентябрьский вечер Винзаводную пристань покинула последняя арбузная лодка из Сункэна. Со слов Ван Дэцзи — а он ездил в Сункэн чинить тракторы — плыть туда около шестидесяти ли, разок уж точно придется заночевать на реке.
Мать Фу Третьего правила лодкой не так ловко, как другие сункэнцы, — все-таки годы берут свое! А может, и устала. Гребла она совсем слабо, скорее лодка сама плыла по течению. Хорошо, что Сункэн как раз был в той стороне. Да хоть старушка и почти слепая, дорогу домой никогда не забудешь.
Вся компания во главе с Ван Дэцзи стояла на Винзаводной пристани и смотрела, как арбузная лодка, приплывшая летом, уходит вниз по течению… Вот и кончилось лето, здравствуй, осень.
Перевод Марии Семенюк
Марина Ахмедова
Корова
«Погуляла, и хватит, погуляла, и хватит», — повторяет про себя Галя, когда выходит из рощи, из запаха муравьиной кислоты и земляных грибов на яркий солнечный свет. Он ослепляет ее на миг, и в этот миг Галя надеется увидеть Зайку пьющей из речки.
— Зайка! — строго кричит она.
Три желтые коровы, аккуратно пившие из мелкого течения, в котором едва смогли утонуть велосипедные шины, испуганно бросаются на берег и уходят, повиливая хвостами в высокий сорняк.
Галя заходит на мост, берется за шершавые, горячие от солнца перила и смотрит на острые макушки темно-зеленых елей, отчетливо прорезающихся на фоне искрящегося синевой неба.
Что-то тянет ее смотреть в сторону леса, а не на село, где у самой реки, на краю, кривился злополучный дом. Дом Гороховых с заросшим бурьяном огородом, а у других в это время уже поднимается картошка. Дом Гороховых — самый близкий к речке. Все в округе слышат ее голос и понимают: Галя Зайку ищет.
Галя опускает голову. Река мутнеет, камушки и бутылки, лежащие на грязном дне, размываются, оттого что Галя смотрит на них сквозь мутную линзу слез. Слезы, наконец, отрываются от глаз, падают в недвижную водную гладь речушки, никак не побеспокоив ее.
Галя касается согнутыми пальцами ресниц и чувствует, что всего две слезы забрали у нее силу. Раньше она плакала не так — в последний раз плакала три года назад — по мужу, который ушел к другой в Мую. Плакала весь год, все триста шестьдесят пять дней, а потом перестала. В тот год слезы шли просто, и чем сильней, тем больше сил появлялось на то, чтобы плакать.
— Зайка! — кричит она, голосом приказывая отозваться.
Кричит так громко, чтобы в доме Гороховых слышали. И тон выбрала такой, чтобы Гороховы понимали — это им она приказывает вернуть Зайку, рыжую покладистую корову, такую беззлобную и безобидную, что Галя, назвав ее сначала Зойкой, незаметно для себя отказалась от первой клички и стала звать ее ласково — Заинька, Зайка.
Эти — вечные тунеядцы и алкоголики Гороховы — могли ее увести. Других коров не тронули — охота им разбираться с хозяевами, а Зайка — старая, за нее спросу меньше, зарезал, и всё. И Галю можно не бояться, она, с тех пор как Сергей ушел в Мую, одна.
В голову печет, но она все смотрит и смотрит на лес — высокий, он забирается на гору, но никогда солнце, как бы жарко оно ни палило, не могло вынуть из него ярких красок, обесцветить его. С расстояния он всегда оставался темным, в отличие от лугов, лежащих у горы. Луга пестрели оттенками зеленого, хоть на них и росла одна и та же трава — все зависело от того, под каким углом на них солнце ляжет.
Люди стали ее меньше уважать — это она заметила еще в первые недели, как осталась без мужа. Галя, работавшая продавщицей сельского магазина, ничего не сделала такого, чтобы люди переменились к ней, — никого не обвесила, давала, как обычно, продукты в долг. А у селян все равно появилось пренебрежение. Она была уверена, что ни бывшему мужу, ни людям ничего дурного не сделала. И она жаловалась на людей, обращаясь вверх — к небу. В Бога Галя, как и все тут в селе, не особо верила, но чувствовала, что над горой, над лесом, над животными и над людьми есть еще что-то — высший разум какой-то. И ей хотелось, чтоб этот разум понимал, как несправедливо то, что произошло с ней. Ведь должен этот высший разум существовать хотя бы для того, чтобы понимать человека, когда все вокруг его не понимают.
Оставшись одна, Галя в первый год часто выходила из своего дома под ночь и сидела на лавке во дворе, глядя в небо, в котором высший разум зажигал звезды низко, как под куполом планетария. Про себя она спрашивала, почему Сергей ушел, и просила вернуть его обратно домой, веря, что и это зависит от высшего разума, если тот ее, конечно, понимает. Сидя в темноте, она находила созвездия, вычленяла их из разбросанных по небу звезд, очерчивала глазами их грани, как когда-то — еще в школе — она обводила карандашом созвездия в астрономическом атласе. Галя мечтала стать астрономом, но стала продавщицей.
Через год Сергей все-таки не вернулся, слезы почему-то кончились, и Галина перестала разговаривать с высшим разумом. Сейчас она не просила его за Зайку. Но иногда думала: ему, находящемуся выше всего видимого, может, просто не нравится, когда люди обращаются к нему с вопросами, ответы на которые знают сами.
Дом Гороховых стоит криво. Пристроенный к нему черный сарай съезжает по склону, почти не оставляя между прогнившей стеной и косым забором зазора. Зелень под забором растет сочная, но то плохая трава — просо сорное, крапива, рогачка.
Людям, живущим в таком доме, ничего не стоит позариться на чужое, поднять руку на животину. Что им корова, когда они с детства родную мать били. Все село знало, как бьет Дарью пьяный муж Игорь. Он и трезвый ее бил, но с еще большим смаком. А устав бить, подговаривал сыновей: «Бейте ее, не жалейте». И они били — сначала отца боялись ослушаться, а потом били уже с удовольствием.
Дарья еще жива, а муж ее давно умер — утонул пьяный в водохранилище. Один сын отсидел в Иркутске за кражу, только вернулся. Второй зимой пьяный всю ночь на снегу пролежал, отморозил руки и ноги. Теперь калека, не встает, а местные алкоголики, которым Галя давно уже, несмотря ни на какие уговоры, не отпускает в долг, в этот дом тянутся как на мед.
Она спускается с моста и направляется к дому Гороховых. Уже четвертый день она приходит сюда в надежде на чудо — увидеть Зайку среди других коров. И четвертый день хочет Галя зайти в дом Гороховых и сказать: «Съели так съели, уроды. Только мне скажите, чтоб больше я ее не искала, если так».
Может, так совпало, что в это же время из тюрьмы вернулся старший сын Гороховых.
В тот вечер, не дождавшись Зайки, Галя побежала на речку, вернулась одна, уложила дочь спать, побежала к соседям. Попросила жилистого сорокалетнего Володю Сомова и молодого коренастого Сашу Ямова, только что вернувшегося с покоса, пойти с нею в лес — Зайку искать. Прошли лес от начала до конца, от конца до начала, справа налево, слева направо, светя фонарями между стволов. До самого водохранилища через лес дошли, и фонарный белый свет будто палками поворошил там дурную траву, кустарник, мусор, оставленный отдыхающими, и когда дошел до серой кромки воды, сердце у Гали екнуло, словно потревожил искусственный свет воду и то, что она скрывала под собой. И то самое чувство, которое обычно приходило к ней, когда она в дневное время оказывалась рядом с водохранилищем, сейчас поздним вечером обожгло ее и, заполнив вены, быстро остыло закупоренным ужасом.