Леонид Юзефович – Поиск-83: Приключения. Фантастика (страница 56)
— Изящно говоришь. Вот бы Афанасий восхитился!
— Не перебивай и не язви, — шутливо толкнул его плечом Саня. — Да, ты увидишь природу, не подавленную человеком, а эстетически им облагороженную. Это «лебеди», летящие в чистом небе, города-парусники и семицветные радуги будут ее естественным и гармоничным продолжением. Но это лишь видимая, зримая основа. Главное в картине — ветер, его музыка. Как передать его? Через бег облаков? Или в шорохе трав, в мерцании города-радуги? Еще не знаю… Скорее всего через особое настроение зрителя. Он должен услышать в ветре дыхание отшумевших веков — голоса рабов, строящих Парфенон, звон битв, звон скифских повозок, грохот танков… Труд и жертвы предков лежат в фундаменте нашего века. Пампасы гравитонного века — это венец предшествующей истории. Зритель должен почувствовать это. Он будет видеть на картине города-радуги и нетронутые луга, а слышать во всем этом песни древнего ветра, дующего из-за горизонта, и гул тысячелетий…
— Задумано здорово, — одобрил Иван. — Дело за картиной!
— Я ее как следует еще не вижу, — помолчав, проговорил Саня. — А главное — плохо слышу…
Ему не хотелось больше говорить о картине, и он поспешил переменить тему разговора.
После обеда Иван наблюдал, как действует «полевой филиал» студии Кольцова. По заданию учителя юные художники рисовали портрет Зины.
«До чего хитер», — восхищался Иван старым мастером, выбравшим в натурщицы именно Зину. Посмеиваясь над художниками, она смотрела на них, и выражение ее лица все время менялось. То оно было лукавым и насмешливым, то становилось серьезным. Девушка задумчиво смотрела в степь, грусть затуманивала ее глаза. Но грусть вдруг исчезла, и легкая улыбка вновь трогала губы. Вот и попробуй уловить отблески чувств и переливы настроений!
Художники хмурились и, вытирая пот со лба, поругивали Зину, говорили, что натурщица она никудышная. На это старый учитель с усмешкой возражал, что никудышных натурщиц не бывает, а бывают никудышные художники.
Понаблюдав немного за работой Сани, Иван решил прогуляться. Переходя вброд речку, заметил широкую излучину. Там величаво плавали гигантские птицы — «лебеди». Увидев человека, они дружно повернули головы в ожидании команды.
На другом берегу Иван выбрался из зарослей черемухи и зашагал в синие васильковые просторы. Шел долго, ни о чем не думая, прислушиваясь к шорохам трав и пению жаворонков. На одном из холмов оглянулся и увидел, что художники разбрелись кто куда.
Долго не мог Иван отыскать брата. Наконец далеко в стороне заметил его белокурую голову. Саня шагал по траве навстречу ветру и, наверное размышлял над своей будущей картиной.
Ивана кольнула легкая зависть. Ему казалось, что Саня все дальше уходит от него, погружаясь в свою сладкую творческую жизнь, в мир прекрасного вымысла. Но тут же мысленно возразил: нет, милый братишка, сладенькой жизни не жди! Впереди у тебя радость и горе, взлеты и падения… Да и что такое счастье? Исполнение всех желаний? Нет, как ни парадоксально, но счастье — это и мука, постоянное недовольство собой и вечная тревога. И не будь этой тревоги — история человечества пришла бы к своему концу.
Иван накинул на нос пенсне-бинокуляр, чтобы разглядеть лицо брата. Саня шагал в степь, где пели птиц, где между облаков неугасимой радугой светился город. Он шел и улыбался. Его волосы развевались, под ногами колыхались и шелестели травы — древние и вечно юные травы… Сейчас Саня, наверное, слушал. Только слушал. И что-то далекое, радостное и мучительное теснило ему грудь, сжимало сердце — ветер тысячелетий пел в его ушах…
ЕВГЕНИЙ НАУМОВ
Повесть
Два жарких костра пылали в центре поляны, вырывая из ночной тьмы мохнатые лапы деревьев. В неровных отблесках огня лесные великаны казались хищными существами, собравшимися на пир и плотной стеной окружившими свои жертвы. Пять маленьких фигур молча замерли в напряженном ожидании.
Дым стелился по ветвям, тянулся к небу, и свет звезд не доходил сюда. Гудело яростное пламя, огненные языки взмывали ввысь, выстреливая снопами искр. Огонь притягивал к себе, гипнотизировал и ослеплял, казалось, тени становятся гуще и плотней смыкаются вокруг поляны.
Пять застывших, как изваяния, фигур являли собой странное зрелище. Можно было подумать, что они одеты в помятые и ржавые доспехи средневековых латников. Лишь тот, что стоял поодаль от остальных, между кострами, мог похвастать новизной одеяния. Блики огня играли на металлических пластинах и накладках, сочленения из пластика отливали матовой белизной. Он был нетерпеливее своих соплеменников и уже несколько раз переступил с ноги на ногу. Юноша знал, что все собрались здесь ради него и ради него пылают эти костры. Он был самым молодым в племени и ни разу еще не видел Мудрейшего. Но приближалась минута, от которой зависела его судьба: вот-вот должен был появиться вождь, чтобы сказать свое слово.
Послышалась возня, сопровождаемая металлическим бренчанием и поскрипыванием. Затем более отчетливы стали тяжелые, грузные шаги, треск ломающихся сучьев. Из тьмы в ярко освещенный круг вышли двое. С большой натугой, угадывавшейся в их замедленных и неловких движениях, они осторожно, как великое сокровище, несли странное, скрюченное существо. Октавус не сдержался и издал глухой возглас изумления, поняв, что это и есть Мудрый Ро.
Старика принесли из шалаша, где он коротал свои дни, спасаясь от непогоды. Он не мог ни стоять, ни лежать, мог только сидеть. Жизнь еле теплилась в нем. Но он был нужен племени, и его оберегали. Лишь благодаря ему они выстояли в борьбе со свирепыми ованго. Это он, Мудрый Ро, убедил их: чтобы выжить, племя должно научиться создавать себе подобных.
И вот они создали Октавуса, вместо того чтобы залечивать старые раны. Ро снова и снова внушал им: Октавус — это только начало нового пути, по которому они пойдут. Этот путь приведет их к победе над смертью, над всемогущим временем. Ведь они все так стары и изношены, что не способны по-настоящему постоять за себя. Но теперь у них есть Октавус! Вот он стоит в бликах яркого пламени, молодой, сильный, сияющий. Их детище, их сын, их надежда. И не жаль тех усилий, которые они приложили, не жаль жертв, на которые пришлось пойти. Ненго стал немым, чтобы мог говорить Октавус. Ухето отдал часть своей оболочки, покрыв себя безобразными заплатами, зато Октавус блистает, и на его корпусе нет ни единой вмятины или царапины. Янато лишился одной руки, чтобы у Октавуса их было две… Да, Октавус рожден в муках, но зато он должен сделать то, что не по силам никому другому, и будущее отныне не будет столь мрачным, и безысходным, каким представлялось раньше.
Мамбуса и Кало усадили старика на камень в нескольких шагах от костра. Октавус оказался прямо против вождя, с боков встали остальные, с каждой стороны по трое. Это было все их племя. Раньше их было в несколько раз больше. Но сегодня впервые их численность увеличилась, прежде она лишь уменьшалась.
Октавус с любопытством разглядывал вождя и не мог найти в его облике ничего, что выделяло бы его среди соплеменников. Вождь был таким же помятым, как и остальные. Но Октавус знал, что каким-то чудом Ро сумел сохранить свой мозг. Правда, блоки памяти с первоначальной информацией и программой поведения были расстроены, но в редкие минуты искры воспоминаний проскальзывали в его голове, и тогда Ро рассказывал удивительные вещи: оказывается, раньше их племя вело совсем иную жизнь, не было беспощадной борьбы с ованго, скитаний в дремучих и мрачных лесах, не было страха и отчаяния… Однако воспоминания Ро представляли собой разрозненные обрывки, все в них было смутно и неопределенно. Несомненным оставалось лишь одно: Ро хранит в себе великую тайну, разгадка которой, быть может, даст им надежду на спасение.
Откровения его не ограничивались видениями прошлого, многие практические советы вождя носили на себе печать тайного знания. Так, по крайней мере, казалось его соплеменникам. Он представлялся им колдуном и чревовещателем, каких много было у людей ованго.
Ованго постоянно громили их базы. Вместе с другим оборудованием гибли программные и записывающие устройства, которые приходилось изготовлять вновь и вновь. Постепенно эти устройства становились все более и более примитивными. И не только потому, что оскудевали технические возможности племени. Сам круг вопросов, волновавших роботов, сужался, замыкаясь на военных хитростях ованго, их нравах и обычаях, на опасностях, подстерегавших племя в лесах и болотах, на том, что было связано с залечиванием ран, с изготовлением вышедших из строя механизмов, на проблеме обеспечения энергией. А прошлое уходило все дальше и представлялось все менее существенным…
Жизненная программа была продиктована повседневным опытом, поэтому всякий раз, когда приходилось заменять поврежденные блоки и ставить запасные, «чистые», в них вносилась лишь та информация, что теперь считалась важной. Все оставшиеся в живых роботы, за исключением Ро, перенесли на своем веку не одну операцию с заменой блоков, и это привело к тому, что в их сознании исчезло главное — смысл и конечная цель напряженной каждодневной борьбы.