Леонид Юзефович – Поиск-81: Приключения. Фантастика (страница 34)
В их бараке стояла тишина.
Трое солдат подошли к окошку, и Костя сполз на пол, чтобы его не видно было с улицы.
— Вишь, как разит! — выругался один. — Вы как хотите, а я в эту помойку носу не суну… Лучше от пули подохнуть, чем от этой заразы…
— Может, из дверей хотя постреляем, — предложил другой. — Или пожжем.
— Да покойники одни, кого стрелять, — вступил еще голос. — Гранату кинуть, и готово!
— Жалко гранату… Может, пожжем?
— Чем жечь станешь, дура? Керосину-то нет!
Тишина. Потом опять разговор:
— Гэ-один оставь. Лимонку давай!
— Может, пожжем, а?
— Да пошел ты к …!
— Ленту, сперва ленту срывай… Дай-ка сюда!
— Чиркай теперь!
— Отвяжись, сам знаю…
Фосфор зашипел, и Костя, не видя, увидел, как бежит огонек к капсюлю по внутреннему шнуру.
— Давай-ай!
Звякнув, рассыпалось стекло. Граната влетела в окно, сея белые искры, и разорвалась у другой стены, под нарами.
Взметнулись вверх доски, тряпье. Беленый потолок обрызгало красным, посекло осколками.
— А-а-а! — закричали в углу.
Костя лежал ничком, чувствуя на губах вкус извести. Едкий дым полз по бараку. Потом дым разошелся. Несколько выстрелов хлестнули сквозь фанеру на окне, послышались удаляющиеся шаги, и тогда Костя явственно различил тот звук, которого он ждал со дня на день, с минуты на минуту, — отдаленный треск ружейной перестрелки.
Из белой пены кружев на подзеркальнике поднимались два ракушечных грота. Они казались Косте такими же нереальными, как цветы на окнах, как чистые простыни и подушки, на каких он с детства не спал, — большие, легкие, в ситцевых наволочках с торчащими уголками.
Лера, напевая, возилась на кухне. «Красота нередко к пагубе ведет…», — разобрал Костя. На столике возле кровати лежала трубка с изображением Сэнмурв-Паскуджа. Он повертел ее в руках, позвал:
— Лера!
Она пришла, опустилась на колени, у изголовья, подперев кулачками подбородок.
— Помнишь у меня в музее икру австралийской жабы? Из-под нее весь спирт выпили.
— Кто? — удивился Костя.
— Вот уж не знаю. Солдаты, наверное. Тут такое творилось! — она помотала головой. — И о чем я говорю, дура… До сих пор не могу поверить, что ты здесь, у меня!
— Я и сам не очень-то верю, — сказал Костя.
Она взяла у него трубку:
— Рысина жаль…
— Он тебя в тот вечер, у Миллера, ни о чем не просил?
— Нет вроде.
— Ну, может, жене что передать? — настаивал Костя.
— Он же не думал, что погибнет. У него все было рассчитано… Мы только о деле говорили. А когда прощались, он велел у Федорова одну вещь спросить…
— Какую? — насторожился Костя.
— Кто ему передал блюдо Пероза во время встречи Колчака… Я и спросила, когда его выпускала.
— И что он?
— Сказал, будто сунул ему кто-то из свитских блюдо с хлебом-солью, а после он его Якубову передал… Вот и все.
За окном раздались звуки военного оркестра.
О всех будущих победах гремели трубы, радовались сегодняшней медные тарелки, и глухо бил барабан, вспоминая мертвых.
— Вот и все, — повторил Костя.
Стеклянный шар с блюдом шахиншаха Пероза внутри медленно поворачивался на серебряном шнуре. Шахиншах натягивал невидимую тетиву лука. Под липами тюремного сада стоял чугунный ягненок, задрав к небу влажную от росы мордочку. Мимо него, мягко ступая по булыжнику разбитыми сапогами, проходил полк Гилева. Впереди, с обнаженной шашкой в руке, шел командир. На его бритой голове криво сидела выгоревшая фуражка, красный рубец стягивал кожу на щеке.
«…А его метелка от огня спасет».
Владимир Соколовский
Если не бывали — обязательно съездите на юг!
Там море.
Оно кипит и пенится на рассвете, в час прилива — лунное тяготение зовет к себе воду, и она с грохотом катится к берегу. В море бывают штормы, иногда в нем гибнут корабли и бесследно пропадают люди. Летом вода в море теплая и зеленая, на горячие пески и камни, окружающие его, едет народ со всего света, и дело тут, наверно, не только в том, что в такую пору здесь тепло и солнечно, — просто людей тянет к этой воде, возле которой кожа становится бархатной и пряной, к воде, где протянешь руку — и ухватишь медузью звездочку, к воде, тяжко ворочающейся в темных безднах и не кончающейся ни за какими горизонтами.
Хочется к морю. Восемнадцать лет, аттестат в кармане, в душе поют скрипочки, осенью идти в армию — так гуляй, покуда есть время!
Знойным июльским утром в южном приморском городе сошли с поезда два друга. Приехали они издалека, с Урала, вид имели мрачный и растерянный, и всех капиталов у них на двоих было — рубль.
Одного звали Васька Тарабукин, а другого — Славка Канаев. Это они окончили школу, они собирались осенью в армию. Друзья они были хорошие и дружили давно.
Вот, к примеру, в пятом классе был такой случай: Славка обыграл на школьном шахматном турнире одного восьмиклассника, и тот утащил его после турнира на спортплощадку и стал бить. Все боялись восьмиклассника, и никто не помог Славке, только Васька Тарабукин. Правда, восьмиклассник надавал тогда обоим, но это уже не так обидно: когда вместо одного бьют двоих, и число ударов делится на два, а может, и больше.
А когда в школьной стенгазете на Ваську поместили карикатуру, как он сидит в стенном шкафу и лает во время контрольной по физике, Славка подкараулил редактора и так залепил ему из резинки алюминиевой пулькой, что тот неделю ходил с забинтованной головой и не учил уроки, ссылаясь на полученное за правду ранение.
А совсем недавно, в марте, был такой разговор:
— Гляди, Славка, вон Томка Рогова идет. Ее брат мне рассказывал, что она его в шашки обдувает только так!
— Физкультурник говорит, что у нее хороший подъем стопы. Очень важно для женщины.
Больше они ничего не сказали и пошли по своим делам.
Каждому свойственно помечтать в юности. Один мечтает поступить в механический техникум на литейное отделение, другой — в Высшее военное финансовое училище имени генерала армии Хрулева, третий спит и видит себя жокеем-призовиком, неоднократным чемпионом областных и зональных соревнований.
У наших приятелей мечты имели несколько другое направление. Они мечтали отдохнуть. И что уж особенно в ней плохого, в такой мечте? Ничего в ней плохого нет, это можно заявить с уверенностью. Тем более что за все десять лет учебы они так ни разу и не отдохнули как следует.
Например, Славкины родители каждое лето отправляли его в деревню, к бабке. Он там под ее присмотром окучивал картошку, косил и сгребал сено, пилил и колол дрова, латал забор и конюшню — и все это называлось «активный отдых».
А на Ваське лежал весь дом. Не успеет он прилечь с книжкой, как надо уже бежать за хлебом или еще куда-нибудь. А последние три лета Васька вообще работал — не только помогал матери во всяких домашних делах, а зарабатывал деньги.
Теперь, как водится, надо описать их внешность. Можно было бы сделать так: один толстый, а другой тощий. Или: один высокий, другой низенький. У одного (допустим, у толстого) волосы светлые, а у другого (у тощего, соответственно) темные или рыжие. Для убедительности можно еще ляпнуть кому-нибудь из них бородавку на щеку или над бровью.
Но мы так не сделаем. Да и как можно это сделать, если приятели наши не были ни особенно толстыми, ни особенно тощими, а обычными современными ребятами вполне спортивного вида. Правда, Васька был все-таки повыше Славки сантиметров так на десять, но это ведь не такая уж важная разница в росте, чтобы на нее делать упор. И волосы у них у обоих были русые, только у Славки чуть посветлее Васькиных. Глаза карие. Особых, как говорится, примет нет. У Славки нос тонкий, прямой, у Васьки он вздернут и рыхловат. Мягкие подбородки, длинные волосы. Один мой знакомый называл таких ребят: «битла». Тарабукин по характеру спокойный, но увлекающийся, податливый; Канаев понервнее, пошустрее, однако и прямее друга в суждениях. А впрочем — посмотрим! Может быть, это и не так. Во всяком случае, зачем нам гадать о том, что они и сами-то еще толком не знают? Время покажет.
Так что же произошло перед тем, как наши друзья оказались на раскаленном вокзальном асфальте города у моря? Причем с рублем.
Сдвинем события немножко назад. На недельку.
Еще крепко спали бывшие одноклассники, только недавно вернувшиеся с выпускного. Еще спали в своих квартирах жильцы из разряда поздно встающих. Но сгруппировавшиеся в этот уже не ранний час возле пивного ларька домоуправленческие слесаря заинтересованно пощелкали языками и поругались, услыхав донесшийся из открытого окна радостный вой, тотчас заглушенный мощным магнитофонным кряком популярного певца. А подкативший на их интерес шестилетний велосипедист Серьга Мокин, по прозвищу Мока, похвастал: