Леонид Юзефович – Поиск-81: Приключения. Фантастика (страница 25)
Странный, однако, тип этот Рысин.
Костя и сейчас не до конца понимал, почему он пришел в музей один, без солдат, хотя и знал, с кем имеет дело. К тому же в форме пришел. Ненормальный он, что ли? Вполне мог схлопотать пулю еще до начала разговора… Но вместе с тем Костя чуть ли не с первой минуты почувствовал безотчетную симпатию к этому неуклюжему человеку, который, поднимаясь по лестнице под наведенным на него дулом браунинга, спокойно разглагольствовал о Лафатере. Строение черепа, Лафатер — надо же! Застрелить этого прапорщика после того, как он сам, один, пришел к музею, было невозможно. Отпустить ни с чем — тоже. Но напряжение долго держалось — не напряжение даже, пожалуй, а досадное ощущение какой-то неправильности, нелепости всего этого разговора в полутьме — света не зажигали, — в ночной тишине, нарушаемой далекими выстрелами и доносившимся из чулана храпом Федорова. Звук этот Рысин сразу отметил, вслушиваясь в него с некоторой тревогой, но ни о чем не спрашивал. Лере Костя еще на лестнице шепнул о пленном эскулапе, а Рысину объяснил позднее, когда разговор к этому подошел.
И уже потом, после того, как постепенно все обговорили, Костя спросил наконец: «Почему вы не пытались арестовать меня?» Рысин пожал плечами: «Это не входит в мои обязанности. Я занимаюсь исключительно уголовными делами. Выставляя засаду у дома Желоховцева, я только подчинялся приказу!» — «Тогда почему вы действуете в одиночку?» — «Комендант запретил мне применять к Якубову какие бы то ни было санкции». — «Вы нам сочувствуете?» — с надеждой спросил Костя. «Ни в коей мере, — последовал ответ. — Просто хочу довести дело, за которое взялся, до конца. Безразлично, с чьей помощью». — «Но на какую помощь с моей стороны вы рассчитывали?» — «Во-первых, благодаря вам, — Рысин церемонно кивнул Лере, — я существенно пополнил мои сведения. Во-вторых, я хочу доказать, что Свечникова убил Якубов. Боюсь, этого мне не удастся сделать, если я обращусь в комендатуру!» — «Ага, — сказал Костя. — Вы решили обезопасить меня, чтобы я не помешал вам завтра утром… То есть, уже сегодня…» — «Вот видите, — улыбнулся Рысин. — Лафатер кое-что понимал в людях. Вы действительно обладаете свойством логически подходить к обстоятельствам!» — «Но ведь в конечном счете наши цели различны!» — «Только отчасти. Я считаю, что коллекция должна быть возвращена Желоховцеву. Но музейные экспонаты — по совести, я бы оставил их хранительнице. Она имеет полное право распорядиться ими по своему усмотрению». Это уже было кое-что. «И еще, — Рысин помедлил. — Для меня найти убийцу Свечникова — дело чести. Я читал его дневник. Судя по некоторым записям, вы были с ним дружны. Он очень хорошо отзывался о вас. Для меня это много значит… Разве вы не хотите передать его убийцу в руки правосудия?» Костя усмехнулся: «Какое правосудие вы имеете в виду?» — «Правосудие всегда одно, — торжественно объявил Рысин. — Только законы разные…»
Разговор шел начистоту, только так и имело смысл его вести. Костя расхаживал по комнате, а его заряженный браунинг лежал на диванчике, в полуаршине от Рысина. Оба они забыли об этом браунинге. Рысин предлагал поехать на велосипеде за Якубовым, проследить, куда тот повезет поклажу, а после спокойно взять с поличным. Но Костя этот план сразу отверг: вдруг ящики тут же погрузят в эшелон и отправят на восток? Якубов будет с лошадью, так? Рысин соглашался: непременно извозчика возьмет или на подводе приедет. Значит, нужно подождать, пока все ящики и мешки будут погружены, а потом попытаться угнать лошадь вместе с грузом. И с Якубовым, если получится. На это Рысин возражал, говорил, что тогда не сможет возбудить против Якубова дело, так как сам будет скомпрометирован сотрудничеством с красными. Но Костю этот вариант как раз и устраивал — увезти и все. Там видно будет. Куда? Скажем, в музей. Или к Рысину домой. Разве нельзя? Еще неизвестно, насколько нынешнее правосудие окажется справедливо к Якубову. Ведь он — человек Калугина! Почему бы им самим с ним не разобраться?
«Самосуд? — ужаснулся Рысин. — На это я никогда не пойду!»
«Хорошо, — Костя пошел на уступки. — На худой конец можно будет инсценировать мой арест и побег. Это вас реабилитирует».
В конце концов Рысин сдался.
Затем они выработали соглашение в трех пунктах. По первому пункту музейные экспонаты возвращались Лере. По второму серебряная коллекция передавалась Желоховцеву. Тут Рысин стоял твердо. Судьба коллекции должна быть решена Желоховцевым с учетом пожеланий Кости и Сережи Свечникова. Дополнение к этому пункту давало Косте право оставить за собой в качестве вознаграждения любую вещь из коллекции. «Блюдо Пероза», — тогда же подумал он. Третий пункт гарантировал Рысину заступничество Кости после прихода красных. Это Костю окончательно успокоило — все-таки имелась во всем деле и для Рысина прямая выгода.
А Лера — та сразу прониклась к Рысину доверием. Она щедро подливала ему горячий кофе и даже подарила на счастье маленького чугунного ягненка каслинского литья…
Костя взглянул на часы — половина восьмого. Рысина все еще не было.
«А если вообще не придет?»
Поначалу, после всего услышанного под окнами федоровского особняка, он хотел обратиться за помощью к Андрею. Но думалось об этом без особого воодушевления — неизвестно, как тот отнесется к задуманному, даст ли лошадей. Вдруг сочтет, что риск не оправдан? Сам Андрей пытался помешать эвакуации паровозоремонтных мастерских и типографии. Судьба сасанидского серебра его мало беспокоила. Потому намерение Рысина участвовать в сегодняшней операции Костя принял хотя и с колебаниями, но не без радости. Его-то самого Якубов мог узнать еще издали. Конечно, второй пункт их с Рысиным джентльменского соглашения Костю не совсем устраивал. Но что делать? К тому же он не терял надежды уговорить Желоховцева. Ведь теперь в их разговоре незримо будет участвовать третий — Сережа Свечников.
Ночью, когда Лера уснула, Костя вспоминал Сережу.
Особенно дружны они никогда не были, сближала их общая любовь к Желоховцеву. Сам Григорий Анемподистович больше, пожалуй, выделял его, Костю. Но, если Якубова это откровенно злило, то Сережу, напротив, заставляло относиться к сопернику с уважением. Впрочем, в науке они стремились к разному и думали о разном. Несколько раз даже пытались выяснить отношения по этому поводу.
«Прости меня, Трофимов, — говорил Сережа, — но ты не историк. Ты антиквар! Вещи для тебя сами по себе интересны, без того, что за ними. Я твое научное будущее очень хорошо представляю. Еще один каталог. Еще одно, самое добросовестное, описание. Повезет — источник обнаружишь новый. Пишет какой-нибудь очередной Синдбад десятого века: славяне ростом высоки, свободолюбивы, женщины их статны, живут в домах из дерева, называемых «хиз-бах». По-нашему — «изба». Это ты в комментарии осветишь со всякими выкладками… Необыкновенно ценные сведения!» Костя защищался: «Без антикваров не было бы и историков». Но Сережа такие доводы вообще не брал в расчет: «Вот описываешь ты, скажем, сасанидское блюдо. Металл, размеры, вес, где найдено, конвой археологический и прочая. А я через это блюдо человека во времени понять хочу. И того, кто его чеканил, и кто ел с него, и кто в землю зарыл…» — «Как же ты это поймешь?» — Костя разговаривал с ним вежливо, как с маленьким. «Не знаю. Может быть, через себя самого». — «Но ты-то в другом времени живешь!» Сережа хмурился: «Это неважно. Для настоящего историка все времена на плоскости лежат, как для господа бога. Я, может, и не то пойму, что сначала хотел, но все равно больше, чем ты. Ты вот точно знаешь, чего ищешь, и в конце концов сам себя во всем убедишь. А знание всегда случайно. Оно и в науке через судьбу дается…» — «А Якубов? — спросил однажды Костя. — Как ты на него со своей колокольни смотришь? — «С Мишкой мы друзья, — объяснил Сережа. — Но он и вовсе никакой не историк. У тебя хоть вещь для науки, а у него наука для вещи!»
Костя понимал, что, наверное, оба они были по-своему правы. Но теперь Сережа был мертв, и его смерть, как утверждал Рысин, каким-то образом оказалась связанной с серебряной коллекцией. Следовательно, и с блюдом шахиншаха Пероза. Все связано в мире. Блюдо, чеканенное полторы тысячи лет назад в Персии, переходило из рук в руки, двигалось по вздыбленному гражданской войной российскому, городу. Вокруг него сплетались судьбы, лилась кровь, и передвижение полка Гилева по железнодорожной линии Глазов — Пермь причудливо отражалось на судьбе сасанидской серебряной тарелки. Это было невозможно еще несколько лет назад. Блюдо оставалось прежним. Шахиншах натягивал невидимую тетиву лука, птица несла в когтях женщину, и что-то они знали друг про друга такое, о чем мог догадываться только Сережа Свечников. Но уже виделось в этой чеканке нечто большее, чем прежде. Угадывались какие-то соответствия и в женщине, и в непрочеканенной тетиве, и в равнодушном ритме обрамлявших края блюда фестонов. То же самое происходило с китайскими шарами из кости, с кузнецовским фарфором и всеми прочими вещами. Они обрели судьбу и потому не должны были исчезнуть. В них было не только прошлое, но и настоящее, и будущее.