Леонид Якубович – Плюс минус 30: невероятные и правдивые истории из моей жизни (страница 10)

С воинственным кличем индейцев майя мы ринулись по указанному адресу и тут же записались на курсы проводников дальнего следования.

«Электрооборудование вагона», «Безопасность на транспорте», «Сигнализация» и пр., но сначала медкомиссия.

В семь утра мы с Сашкой встретились в метро. Каждый имел в кармане необходимые для сдачи анализы: пакетик, в котором был спичечный коробок и баночка. Был час пик. Мы стояли в вагоне, прижатые толпой к задней дверце. Пошевелиться было практически невозможно. И тут я краем глаза заметил, как стоящий рядом с Сашкой мужик как-то незаметно тянется рукой к Сашкиному карману. Он уже почти залез туда пальцами, как Сашка тоже почувствовал что-то и уже было дернулся, но я так сжал его руку, что он замер, вперив в меня совершенно недоуменный глаз.

Мужик тем временем, мягко, по-кошачьи, засунул руку в Сашкин карман, достал пакетик, вытащил руку и, прямо-таки ввинтившись в толпу, успел выскочить из дверей вагона. И пока они не захлопнулись, он стоял и, улыбаясь, делал нам ручкой. Двери закрылись, и мы уехали.

Никогда ни до, ни после я так не хохотал. Я ясно представил себе этого дурака. Вот ведь день задался. Семь утра, а уже навар! Я просто мечтал увидеть его лицо, когда он где-нибудь в подворотне или в темном подъезде развернет этот пакетик с Сашкиными анализами…

Короче, в этот день мы на медкомиссию не попали. Мы стрельнули денег у родителей и пошли пить пиво.

Через две недели нас расписали по бригадам. И мы поехали в рейс.

Я попал в резерв Ярославского вокзала и стал мотаться Москва – Владивосток, Москва – Лена, Москва – Забайкальск и оборотом Москва – Воркута.

Когда-нибудь я напишу об этом. Это длинная удивительная жизнь на колесах, о которой мало что знают даже те пассажиры, которые часто пользуются этим видом транспорта.

Но об одном рейсе я расскажу сейчас.

Мы работали «три проводника на два вагона». То есть две девчонки дежурили днем по одной на «общий» вагон, а ночью – я один обслуживал два вагона. В купе и мягких, там другое дело. Там каста, а мы, в «общих», черная кость.

Короче, «оборот» – это три четыре раза туда-обратно Москва – Воркута. Ничего особенного. Довольно денежный рейс со своими нюансами.

Вдруг сообщают – спецрейс. Это бывало, но редко. Например, однажды везли целый состав китайцев. Спецобслуживание, чуть другое питание, все вагоны «общие». Ну, и, естественно, сопровождение.

А тут инструктаж по линии МВД, собеседование с каждым и все такое прочее.

Выясняется – везем в двух вагонах освобожденных зэков из Воркуты до Москвы.

Ну, везем и везем, что особенного, что за паника такая.

Короче, в Воркуте подаемся под погрузку. Все как обычно, но в наши два вагона не сажают. Минут за десять до отправления команда «выкинуть красные флажки».

Ну, выкинули, стоим, семафорим.

Подкатывают крытые «ЗИЛы». И из них с вещичками в две вереницы побежали к нам «откинувшиеся».

Это, чтобы было понятно, почти по восемьдесят человек в вагон. Места все сидячие.

Загрузились. Еще полчаса проверка документов.

Наконец поехали.

В этот рейс в «общие» девчонок не брали, только мужской контингент. То есть один проводник на вагон.

Особенность тут в чем. Ты себе сидишь в служебке, особо не высовываешься. Ну, там чай, туалет открыть на перегоне и все такое, не больше. Остальное не твое дело. Поезд, как собачка, останавливается у «каждого столбика». Тут же вооруженный наряд. Проход по вагону, внешний осмотр и ко мне. «Претензии есть? Нет? Распишитесь!»

И в случае чего тут же могут ссадить нарушителя и отправить обратно до выяснения. Такой порядок, пока он не добрался до места следования. А там отметка о прибытии в местном ОВД, и дальше как пойдет.

То есть я вроде как «персона грата». Меня не то чтобы боялись, но и не трогали. Сами хозяйничали, сами себе кипяток наливали из титана, все сами. Обращались мало. Так, по мелочи. Пришли, говорят, жарко в вагоне, дышать нечем, мы окна откроем, не возражаешь? А что я, открывайте, говорю.

Ну, они окна побили, стало легче. Тут надо понять, я за боковые окна ответственности не несу, мало ли, камень кинули, бывает. Я отвечаю только за тамбур. Потом чаю спросили, у меня столько и не было. Дали денег, я смотался по эшелону, насобирал, у кого что было, принес им.

Едем себе. Вроде ничего, так, по мелочи. У них с собой спирт. Тогда продавался на северах. Бутылка с синей этикеткой «Спирт питьевой. Крепость 95 градусов. Стоимость 8 руб. 30 коп.». А на северах подальше и вообще 5,95.

Ну, значит, горлышко в рот, буль-буль, потом бутылку об угол бац и радостно по вагонам пассажиров «розочкой» загонять на верхние полки, пока свои же не скрутят и не затащат обратно к себе в купе от греха подальше. А так тихо.

Повторяю, у меня их было 76 человек. Сидели как сельди в бочке. Кроме одного купе. Там ехало всего шестеро. Пятеро приближенных и Паша. Это я потом узнал, что его зовут Паша, а там они его как-то иначе звали, не помню как. Паша у них был за главного. Не знаю, как объяснить, но он был с виду какой-то ненастоящий, что ли. Как из страшного мультика. Огромный, даже не жирный, а какой-то рыхлый. Он не сидел, а как бы расплывался по полке. Уважали они его смертельно. Это было видно. Говорил он мало и ел мало, только все время курил.

Тут еще надо сказать, что по неписаным правилам у меня в служебке кроме всего необходимого обязательно в тумбочке две бутылки водки и под каждой червонец. Если контроль или СКП, о чем «бугор» обычно предупреждал, то сразу дверцу в тумбочке нараспашку. Они входили в последний вагон, шли по составу, выборочно проверяли билеты или санобработку, забирали из каждой служебки бутылку и червонец и шли дальше.

Однажды под утро я глянул – нету моих бутылочек. И червонцев тоже нет. И взять больше неоткуда. И не то что жалко, а как-то даже обидно. Сами же, как тронулись, сказали: «Не боись, пацан, своих не трогаем!» – и на тебе.

И тут из туалета выпрыгивает один. Маленький такой. В синих труселях до колен, в синей же майке и сам весь синий от татуировок, как баклажан.

«Чего грустишь?» – говорит. Ну, я: так, мол, и так. Он постоял, постоял, стрельнул у меня папиросу и ушел. Минут через десять явились двое. Сказали: «Тут сиди!» – и испарились. Еще минут через двадцать вернулись. Но уже не одни. Приволокли какого-то третьего. Ни слова не говоря, этот третий поставил на стол бутылку, сунул под нее червонец, и их не стало. Я посидел, посидел и пошел покурить в тамбур. А там эти двое. Курят у открытой двери. Я спросил, а где этот? Они кивнули головой «за борт», сказали, «гулять пошел», захлопнули дверь и ушли.

На вторые сутки ночью меня растолкали. Выволокли из-под одеяла и с воплями потащили по вагону.

Народу тьма. У шестого купе столпотворение. Все орут. Меня втиснули внутрь. Я глянул, мать честная, Куликово поле после битвы.

Все вверх дном, на полу лужа крови чуть не в палец, пятеро в обмороке, один орет, зажав руку.

Потом уже выяснилось. Он открывал консервную банку и крышкой почти снес себе большой палец.

То, что кровопотеря большая, видно было сразу, он в полуобморочном состоянии, весь белый и уже не орет, а сипит. Я всех вытолкал, выхватил у него из штанов ремень, один жгут на предплечье, разорвал наволочку и замотал кисть! Все, как мать учила. Разогнал всех. Одного послал в штабной вагон за аптечкой (у меня в служебке, кроме пирамидона, ничего не было) и сказать бригадиру, чтобы дал радио на Коношу, чтобы выслали «скорую» к поезду. До Коноши чуть больше часа, там, правда, с медициной не очень, но до Вологды я бы его не дотащил. Еще одного отправил бегом в шестой вагон за Ленкой. За Ленкой, потому что в этой ситуации никто, кроме нее, помочь бы не смог. Ленка была бой-баба! В «мирное» время она работала надзирательницей в Красноярской тюрьме, а в отпуске подрабатывала на «железке». Обычно трудилась она в прицепном вагоне от Красноярска до Владика, но случайно оказалась здесь.

Ленка прибежала минут через десять и тут же стала вытирать тряпкой пол. Принесли аптечку. И вовремя. Мой уже стал заваливаться. Я сунул ему нашатырь в нос, развязал ремень, подложил под него кусок от наволочки, опять затянул ремень и занялся кистью. Рана была глубокая. Мне это совсем не понравилось. Кровь была ярко-красная и пульсировала. Я не стал ничего делать, а просто замотал туго и велел ему держать кисть повыше. Он, правда, ни фига не понял и весь обмяк. Я сел рядом, так что он навалился на меня, и поднял его руку повыше.

Ленка, умница, к этому времени уже все прибрала, сбегала и принесла крепкого чая.

И мы поехали дальше. Я с этим в обнимку и Ленка, как челнок, со свежим чаем туда-сюда. Ну, и, естественно, сочувствующие. Гоняй не гоняй, толпа в коридоре и дым коромыслом!

Прибежал бригадир. Сначала решили пойти по составу поискать врача. Но ночь же, до Коноши минут пятнадцать, чего будить всех.

До станции оставалось еще минут пять, как стало еще хуже.

Повязка намокла совсем, и из нее густо капало. Он навалился на меня, как тюфяк, видимо, кровопотеря была большая. Я, правда, намотал еще бинт, но что делать дальше, просто не знал. Он белый как простыня и дышит прерывисто.

Тут, как обычно, время остановилось! Поезд двигался еле-еле, станция наплывала за окном со скоростью черепахи, бригадир, как в замедленной съемке, поплыл к выходу встречать «скорую», а я как будто оглох. Как суетятся вокруг и орут, видел, но звука не было никакого, только раскрытые рты.