Леонид Влодавец – Простреленный паспорт. Триптих С.Н.П., или история одного самоубийства (страница 85)
Еще год миновал, и был убит Джон Кеннеди. Отчего-то у нас очень жалели этого молодого американского президента. Отец тоже жалел, и Зинка с Серегой, а мать только хмыкнула и сказала:
— Получил-таки за прошлогоднее… Наш брат, снайпер, долбанул.
В шестьдесят четвертом, летом, американцы впервые бомбили Вьетнам, ДРВ, как тогда называли его северную часть. Это была, как казалось Сереге, уже совсем настоящая война. Но и в этот раз все обошлось, по крайней мере, для СССР. Американцы бомбили, вьетнамцы отбивались, в газетах изо дня в день печатали все возрастающее число сбитых самолетов. И Серега привык, что воюют где-то там, а нас, судя по всему, трогать не собираются. Кроме того, он стал старше, взрослее, стал выше отца ростом и был готов, если надо, сам броситься в бой. Его. поколению в небольшой своей части пришлось услышать и разрывы, и свист пуль. Гоша, например, в Чехословакии кое-что пережил. Видел Серега и ребят с китайской границы. Самому ему служба, как уже поминали, дорого не досталась. Просто надел форму, а как рисовал, так и продолжал рисовать. Правда не то, что хотел, а то, что требовалось, и не как хотел, а как надо, но ему это особенно не мешало.
Но вот сейчас, когда прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как Серега отслужил, и прошла неделя после перестрелки на шоссе, пришел этот детский, неизъяснимый страх перед… неизвестно чем. Бомбы Серега уже не боялся. Он вообще уже не боялся смерти. Никакой — ни мгновенной, ни затяжной и мучительной. Чуть-чуть хотелось успеть доделать «Мечту» — и все. А страх был, да такой, что била дрожь и липкий холодный пот мокрил тело. Не было ни кошмарного сна, ни каких-либо других устрашающих причин, а страх был. Страшно было даже вылезти из-под одеяла и зажечь свет. Возможно, это тоже осталось с детства. Когда-то, еще задолго до У-2 и Карибского кризиса, мать, желая, чтобы Серега не мешал им с отцом ночью, напугала его:
— Как у нас свет погаснет, чтоб ни шагу в нашу комнату! У нас ночью по полу змея ползает! Холодная, склизкая и ядовитая. Как куснет во-от такими зубищами — так тебе и капут!
И Серега, ложась спать, лет до семи, а то и позже, перед сном тщательно осматривал свою комнату, проверял, плотно ли закрыта дверь, а ночью писал в горшок прямо с кровати, не слезая на пол.
Да нет же этих змей! Даже те, что еще не передохли в окрестных лесах, сейчас спят, забравшись под корни. И страха быть не должно…
Но он есть.
Надо понять, откуда он возник. Все, что понятно, уже не страшно. И Серега по-прежнему, вздрагивая от страха, стал копаться в своем сознании. Это помогло, быстро помогло. Мозг пробудился, подсознательное ушло, дрожь прекратилась. Серега вспомнил всю прошедшую неделю. Да, именно неделю, дни, ночи. На этой неделе он творил, любил и убивал. Он заметал следы и перерождался, он стал двойным человеком. Нет, тот, прежний, Серега не погиб, не застрелился, не исчез. Но в его тело прочно поселился второй — лучше или хуже прежнего, неизвестно. Ясно только, что этот новый — совсем не такой. Все плюсы стали минусами, а все минусы — плюсами. Прежний не лгал бы так много, а если и лгал бы, то плохо, и его легко бы разоблачили. Новый лгал на каждом шагу и даже просчитывал вперед каждую ложь. Прежний написал бы «Мечту» просто так, от скуки. Новый, делая вид, что его не интересуют деньги, умело сохраняя маску равнодушия, уже вычислял прибыли. Прежний страдал бы от боли по убитому ученику, а новый, не стыдясь, пришел сочувствовать к матери человека, которого сам же и убил… прежний только боготворил бы Алю за одно то, что она обратила на него внимание, новый же с холодной головой прикидывал, не стоит ли ему подумать о выгодах, которые несет эта близость. Прежний готов был голодать и холодать, но только не допустить того, что казалось страшным и невероятным — исчезновения Красного флага. Новый все чаще думал, хотя и в глубине души, что ничего ужасного при этом не случится.
Может быть, он все-таки зря остановился тогда на шоссе? Надо было упереть в висок ТТ и нажать — больше ничего. В считанные секунды весь мир исчез бы и ничто более не беспокоило бы — ни совесть, ни страх. И было бы наплевать на то, какой флаг над Кремлем. И не мерещились бы лица убитых, не надо было бы лгать, кощунствовать, и жить не надо было бы. Не было бы того леденящего, что осталось от Митина; гробов, уезжающих в вечность по вполне обычному ленточному транспортеру. Его, Серегу, похоронили бы здесь, неподалеку, на тихом городском кладбище, под березами, на которых уже не первую сотню лет галдели вороны. И возможно, Зинка, поплакав над холмиком непутевого братца, прибрала бы к рукам дом и не мучилась бы теперь сомнениями насчет Али. И не завидовала бы Сереге с его огромными тысячами…
Вот он страх, откуда! От раздвоения. И жить хочется, и помереть. И одно пугает, и другое. Впрочем, теперь уже ничего не пугает. Что будет, то будет. Главное — «Мечта». Ее надо доделать. Любой ценой. Надо ставить голубые и розовые точки на белый грунт, ставить тоненьким острием кисточки, ставить, пока весь фон не будет заполнен ими и не заставит картину стать такой, какой Серега ее задумал. А потом… видно будет. Можно сойти с ума, сесть в тюрьму, застрелиться — как Бог на душу положит. А можно и жить, не соваться ни во что, спокойно и без волнений. Не мучаясь совестью, как ею не мучаются другие. У него есть на это право, он — творец, он — гений. Уже почти признанный.
Ну вот, теперь и заснуть можно.
СОФРОНОВ
Утром Серега совершил обычную пробежку. Снега не было, но грязи тоже. Утренний морозец сделал землю твердой, как асфальт, она даже позванивала под ногами.
Накануне Серега купил десятка два яиц и поэтому был обеспечен завтраками и ужинами на пять дней. Сахар тоже вышел еще не весь, хотя сегодня уже шел последний день октября. Чая оставалось около трех заварок, но пополнять вроде бы не стоило.
На работе все прошло нормально. Рисовали плакаты. Серега подключил всех кружковцев, дело шло быстро и довольно бесхлопотно. Иван Федорович заблаговременно нашел все, что могло потребоваться художникам, и никаких остановок по причине отсутствия чего-либо не было. Из общего числа намеченных плакатов и лозунгов сделали уже больше половины. Немного утомляло однообразие, но оживляемое даже нынешним разноцветием, это как-то не замечалось. Часам к семи понемногу стали расходиться. Серега остался, как всегда, последним. В это время из ОПЦ стали уходить «мемориал ыцики». Два «берета» — дневальных с ведром и тряпкой, совком и веником вошли в комнату изокружка.
— Сергей Николаевич, — напомнил один из них, — пора уже.
— Я — все, сейчас ухожу. Можете приступать. — Панаев вышел в коридор, где неподалеку от двери столпилось человек пятнадцать «мемориальщиков» и с азартом продолжали что-то обсуждать..
— Ребята, — лениво сказал один из «беретов», — давайте поживее. Нам убираться надо.
— Пошел ты… — в запале крикнул какой-то парень, небритый, неопрятный, в мятой куртке и джинсах.
— С вами же культурно беседуют, — подключился второй «берет», — можно ведь и на улице говорить. С трех часов сидели.
— Коммуняки поганые! — бросил в ответ парень. — Милитаристы!
— Нарываешься? — поинтересовался «берет». — Демократии мало?
«Мемориальщиков» было намного больше, но «береты» чувствовали себя спокойно и уверенно. Во-первых, половина «мемориальщиков» состояла из говорливых, но маломощных очкариков, а во-вторых, здесь, на этой территории, по первому свисту сбежались бы еще десяток «беретов».
— Не связывайся, Виталик, — взяв за рукав агрессивного парня, попросил один из «очкариков», — пошли! Не видишь — это роботы! У них сила подавила интеллект.
— Правильно, — подтвердил «берет», — давайте на улицу с вашим интеллектом.
Ох, как нехорошо заблестели глаза у этого Виталика! Тут Серега разглядел у него на лице иссиня-желтоватые пятна — след недавних синяков.
— Ну ничего, — прошипел он с неистовой яростью, — встретимся еще!
«Мемориальщики», бормоча что-то, пошли к лестнице. Серега, который во время инцидента задержался, чтобы в случае чего попытаться осадить пацанов, услышал приглушенный голос «берета»:
— Вонючки американские. Этот падла, Софронов, жалко, что не полез…
— Мало ему Мишка харю начистил, — сказал второй «берет», — ишь, засверкал зенками.
— Это кто Софронов? — спросил Серега. — Который картину сжег?
— Точно. От избытка интеллекта… Сорокина нет, а эта гадина живет.
Серега спустился вниз и пошел домой. «Мемориальщики» стояли у входа, курили и ворчали. Даже, пожалуй, не ворчали, а митинговали. Мимо них с опаской проходили мирные граждане, намеревавшиеся посмотреть кино. Зорко глядели за ними «береты», проверявшие билеты у входа.
Судя по всему, Софронов и здесь не унялся.
— Надо пикетировать клуб! — кричал он. — Это рассадник сталинизма и милитаризма! Здесь оболванивают и превращают в штурмовиков! Они еще переворот сделают, когда будет День Икс!
— Что ты взбеленился? — урезонивали его. — Чего ты мелешь, какой переворот?
— Ладно, ладно! — огрызнулся Софронов. — Вот когда они пойдут вас брать по домам, тогда узнаете! Они еще на ваших трупах плясать будут!
«Да он псих, — подумал Серега, — конечно, псих!»