Леонид Влодавец – Простреленный паспорт. Триптих С.Н.П., или история одного самоубийства (страница 35)
…Как настала ночь — Панаев не помнил. Он не отходил от холста, не ел, не курил и не бегал в туалет. Все эти дела он сделал только после того, когда все вышло. Сначала навестил сортир, потом поел, а уж только под финиш закурил. Во всем теле и даже в мозгу была приятная усталость и какая-то удивительная безмятежность. У Гальки во дворе слышался мат, звон посуды, бабий визг, удары, топот ног, но Серега чувствовал, что все это далеко, где-то за орбитой Плутона, а то и вообще в иной Галактике.
Сидя на чурбачке, он пускал кольца дыма в звездное небо, изредка зажмуривая глаза и видя мысленно свое творение. Со стороны глянуть — рехнулся, потому что время от времени Серега покачивал головой и тихонько смеялся. Мимо его ушей прошло даже настырное пиликанье сирены милицейского «газика» и лилово-голубоватое мерцание мигалки. И даже усилившийся от этого шум не вывел его из забытья: ни истошные вопли какой-то женщины, ни рявканье милиционеров, ни крики ошалелых мужиков… Его остудила только мертвая тишина, которая настала после того, как укатил «газик». Догорела пятая подряд' папироса, и Серега, пошатываясь, пошел спать.
ГОСТЬ
Изокружок работал в клубе с пяти до семи вечера, завклубом на сегодня с утра был где-то на совещании, а потому торопиться на работу не стоило. Серега впервые за три дня побрился, почистил зубы от табачного нагара и алкогольного перегара. Прибрал весь бардак, оставшийся от выходных, перемыл посуду и даже подмел двор, чего вообще уже год не делал.
И тут к его воротам неожиданно подкатила изящная, явно содранная с какой-то иноземной марки автомашина — новенький «Москвич-2141». Из «Москвича» легко, как-то по-импортному элегантно, выбрался молодой бородач в голубых варенках и такой же блузе, поглядел на запыленный номер, прибитый к торцу одного из бревен, составлявших Серегин дом, и стукнул в калитку. Что-то было в этом молодце знакомое. Уже подходя к калитке, чтобы отодвинуть засов, Панаев вспомнил его — это был новый муж его бывшей жены. Он их когда-то знакомил, но вовсе не с такой перспективой. Чем же Серега обязан этому визиту?
Молодец широко улыбнулся, дружески хлопнул Серегу по плечу, пророкотал:
— Здор-рово! Здорр-рово, Серенький! Домовладелец!
— Привет, — вяло ответил Панаев, — проездом?
— Вообще-то, да. У меня, видишь ли, творческая командировка. Мы тут замыслили творческо-хозрасчетное объединение под названием «Спектр», нечто вроде передвижников нашего времени. Вот меня и послали по городам и весям — выставки, вернисажи, может, даже аукционы вроде «Сотби» для Энского уезда…
— Чего ж тут творческого? — хмыкнул Серега.
— Я график, мне много не надо — ватман и грифель: чик-чирик! Чик — два чирика! Со мной еще четверо, пацаны будь здоров, и малюют понемногу, но тренированные, если что… От Лены тебе привет, волнуется, чтобы ты не спился тут… Но я смотрю — ты в форме, молодец! Я б в такой дыре запил.
— Я пью, — сказал Панаев, — но не каждый день. Пошли в дом, что ли? Чайку хлебнешь?!
— Не откажусь. Ребята сейчас в гостинице, часа через два заеду за ними. Я тут и в исполкоме вашем побывал, в РК ВЛКСМ, в твоем клубе… Время — деньги. Но Лена очень просила заехать, а я честный, надувать не умею… Раз обещал — заехал.
«Вот он, весь это Владик! — ухмыльнулся Серега про себя. — Орел! В застой — орел и в перестройку — еще орлее! Надо думать, если опять сталинизм восстановят, он тоже не пропадет!»
Чайник, слава Богу, был еще горячий, не пришлось дожидаться плитки.
— Крепче ничего не предлагаю, — сказал Серега, — раз ты за рулем.
— Правильно. За это я не в претензии, — улыбнулся Владик.
— А за что в претензии?
— Ни за что… — Владик удивился. — У тебя могли быть претензии… А у меня — нет. Строго говоря, у тебя с Леной и не могло иначе выйти, уж извини.
— Соглашусь. Хотя, конечно, иногда жалко.
— Знаешь, мне иногда тоже. Пока она была любовницей, мне это больше нравилось. Мне тут один дружок сказал любопытный пассаж: и первый муж, и второй имеют стимулы к недовольству. Одному кажется, что у него украли то, что ему принадлежало, а другому — что он подобрал то, что первому было не нужно. Тем более что у нее к тебе остались довольно теплые чувства. Возможно, она была бы не прочь встречаться с тобой как с любовником, но все же далековато, скоро не добежишь.
— Ну а вообще, как вы там?
— Материально — все есть. Машина, дачка — зимняя, хорошая. Три комнаты на двоих. Были в Венгрии, через годик, может быть, в Париж прорвемся. Контакт с Европой уже есть. На днях нас один штатовец собирается навестить, похоже, крепенький. Но это еще неизвестно чем кончится. Не буду предвосхищать. Движемся, так сказать.
— Понятно… Значит, чужие работы торгуешь?
— А что делать? Ребята маются, сам знаешь. Арбатов и Измайлова на всех не хватает, да и охотников до этого дела немного. Особенно в таких местах, как у вас. Тут мы три месяца назад такого самородка-примитивиста нашли — обалдеть! Почти Пиросмани, только из-под Кимр. А это на западе — цена. В определенных кругах, конечно. Мы его выставляем среди неформалов, потом еще где-нибудь. Делаем ему статью, две, три — сейчас журналы это любят. Пару отзывов от авторитетов можем организовать. Вот так… Когда товарный вид есть, торгуем. Кстати, ты ведь тоже пописывал? Или уже полностью на винни-пухах живешь?
«А ведь на «бульдозерной» его не было… — припомнил Серега. — Меня Ленка не пустила, а он тогда вроде ее осуждал. И вообще, вроде на «Плакат» работал и графикой мало увлекался».
— Да нет, балуюсь, — сказал он вслух. — Для души…
— Показать не хочешь?
— Гляди… В сарае у меня стоит, — зевнул Серега.
— Знаешь, мне за твоего «Невского» — помнишь, наверное? — пятьсот рублей давали. А за «Фрегат» — триста пятьдесят. Ленка запретила.
— Что так? Она все меня настропаляла, чтоб я их загнал.
— Говорит — неэтично. Дескать, ты их работал, а мы будем продавать.
— Ну и дура. Я ей их оставил, значит, она хозяйка. В суд не подам.
— Из-за восьмисот с полтиной и я бы не подал, — усмехнулся Владик, — но они больше стоят. Много больше! Если их подать, конечно.
— Что ж, на дурака рассчитывать?
— Дураков немного. Но есть умные, которые думают, что они умнее других — вот такие на это и клюют. Кроме того, ты о себе уж очень низкого мнения, а зря. Там и замысел, и исполнение, и форма. Особенно форма: оригинальная, композитная, даже синтетическая, но от этого, увы, не всем понятная. Значит, нужно, чтобы кто-то за тебя кое-что пояснил.
— Кто ж это сможет сделать? — усмехнулся Серега. — Ведь в мою башку не так просто залезть. Даже если трепанацию сделать, и то, поди, не разберешься.
— Для потенциального покупателя важно, чтобы он считал себя человеком, который правильно понимает авторскую трактовку, он должен чувствовать себя высокоинтеллектуальным. Это элемент самоутверждения. Все прочие — лопухи, а он — ценитель. Дальнейшее — дело техники.
Допили чай. Серега, поднимаясь из-за стола, ощущал какое-то противное чувство. Не то страх, не то скуку. Конечно, Владик, уже наломавши руки в таких делах, поймет, что получилось у Серели. Он кое-что понимает. Удастся ли устоять? А нет ли у Владика рожек на голове? Серой вроде не пахнет…
В сарайчике Владик поглядел на холст, законченный вчера вечером, и Серега почуял в его взгляде плохо
— Полтинник дашь на это? — сам удивившись своему актерскому дарованию, спросил Серега.
Это был тест, тест на выживание для Владика. Если бы он ответил: «А за тридцатку не уступишь?» — Серега бы его убил с чувством морального удовлетворения. Если бы Владик сказал: «Да ты что, в уме? Это же ерунда за такую вещь!» — Серега соврал бы какую-нибудь чушь. Например, что это копия с какого-нибудь полотна, и назвал бы первую попавшуюся иностранную фамилию. Владик — не эрудит, проглотит. Он торгаш, а не искусствовед.
Серега ошибся. Владик ответил не сразу, он сделал два шага назад, потом отошел влево, снова вернулся, посмотрел справа под углом…
— Как ты это нащупал? — пробормотал Владик и Сереге опять стало не по себе. — Или это случайно вышло?!
— Чего вышло-то? — прикинулся дурачком Серега. — Голые бабы, что ли?
— Я еще сам не разобрался… Колдовство какое-то. Ты чем писал?
— А вон на верстаке тюбики, — беспечно указал Серега, — родная отечественная палитра. У нас другой не купишь…
— И добавок точно никаких? — с подозрением рассматривая сплющенный тюбик из-под ультрамарина, допытывался Владик.
— He-а… Полтинник-то дашь, меценат?
— Не издевайся… Ты меня за бандита считаешь? Это в Третьяковке должно быть, не меньше. А то и в Лувре.
— Перегнул. — Тут Серега не кокетничал.
— Не знаю… Это не диптих, это одно целое. И просто, и сложно… Кто позировал? Ведь явно с натуры, а получилась… даже не идея, а целое мироздание, философия, религия!
— Не продам, — сказал Серега безжалостно. — Раз денег нет — торговли не будет. Наплел черт те что, а полтинника жалко.
— Как ты это назвал?
— Не придумал еще.
— Врешь! Я знаю, ты уже не первый раз на это замахиваешься. Я каждое утро, когда дома сплю, вижу твой «Фрегат». Но там ты подъезжал с другой стороны. Там ты упирал на то, что познать истину до конца нельзя, что истина не отличима от лжи, что переход от одной к другой незаметен… Ведь так? Здесь другое: здесь истина — за черной полосой, неведомая, неопознанная, божественная, наверное. От нее идет и алый, и голубой цвет. Черта их вроде бы рассекает, но где-то там, за чертой, они переходят один в другой, смыкаются. Понимаешь, я сейчас бегал вдоль картины, мне все время подсознательно хотелось заглянуть сбоку за эту черту…