Леонид Сурин – Учитель из Юрюзани (страница 19)

— Ну и как? Узнали, кто ночью на огороды заглядывал?..

— Сдается мне, вроде вон тот, рыжий, был у них за главного. Я за кустом притаился, хотел схватить его, а он чисто заяц, как сиганет от меня. Только след простыл! Разве его догонишь?..

Степан Григорьевич взглянул туда, куда показывал дед Архип, и увидел Сережку Свистунова, который, засунув руки в карманы, прохаживался возле цветочной клумбы.

— Так я и знал, — сказал Одинцов. — Ишь ведь расхаживает как ни в чем не бывало… Ну, погоди, сейчас я тебе задам баню на линейке!

— Нет, эдак не годится, товарищ начальник, — вмешался дед Архип. — Не знаю, как по-вашему, по-ученому, а, по-моему, сразу в карьер брать не резон. Ночь-то хоть и лунная была, да прожектор-то у меня, изволите видеть, один во лбу и тот не ахти как видит. Я мог и ошибиться. А что, если мы на невинного напраслину возведем? А?! Ведь сказано: не пойманный — не вор.

— А что ж, по-вашему, нужно делать, Архип Захарыч? Ведь виновных-то наказать нужно.

— Наказать нужно — это верно, чтобы другим неповадно было. Но я так думаю, товарищ начальник: нам не столь уж важно, кто именно разбойничал на грядках. Важно, чтобы эти стригуны поняли, что они весь лагерь опозорили, что они перед всеми пионерами виноваты. А этого одной громкой речью не достигнешь. Чего бы проще: выстроить их всех, да и отчитать. Или сказать: а ну, мол, сознавайтесь, кто это сделал, коли не трусы. Ан нет, весь заряд даром пропасть может. Выпалил — и нет ничего! Не знаю, как вы, а мы с председателем вот что порешили. — Старик наклонился к самому уху Степана Григорьевича и что-то долго ему говорил шопотом, хотя в комнате никого не было.

— Вы думаете, что это их за живое заденет?.. — спросил Одинцов.

— Заденет, да еще как заденет… — замахал руками старик. — Ребятишки у вас хорошие, честные, а самое главное, лагерем своим гордятся. Вот мы эту гордость и заденем. Гордость человеческая — великая вещь!

— Ой, и хитрый вы, Архип Захарыч, — засмеялся начальник и, отворив дверь в соседнюю комнату, сказал: — Мария Александровна, выстройте отряды на экстренную линейку.

Когда триста голоногих мальчиков и девочек в красных галстуках выстроились перед трибуной, над которой трепыхал от порывов легкого ветерка алый флаг, начальник поднялся по ступенькам, взглянул через очки на ровные шеренги и заговорил, чеканя слова:

— Пионеры! Юные ленинцы! Несколько дней назад все вы с большим старанием помогали колхозу «Заря» пропалывать морковь на его огородах и за это получили благодарность от правления колхоза. Но вот вчера и сегодня ночью кто-то из вас… — Степан Григорьевич снова внимательно оглядел ряды.

Они замерли, строго держа равнение, и только в шеренге второго отряда произошло при последних словах чуть заметное движение. Оно было настолько легкое, что его никто не заметил, но оно не ускользнуло от опытных глаз старого педагога.

«Знает кошка, чье мясо съела», — подумал Одинцов и продолжал:

— Кто-то из вас забрался на огороды и нанес колхозу ущерб. Стыд и позор! Те, кто это сделал, недостойны носить высокое звание юного ленинца, потому что они его опозорили своим поведением.

— Дозвольте слово сказать, товарищ начальник, — выступил вперед дед Архип.

— Говорите, Архип Захарыч.

— Я полагаю, товарищ начальник, что вы зря оченно-то уж их пробираете. Видать, кое-кому мало вашего лагерного питания. От веселой жизни за этакой фруктой не полезешь, — дед вытащил из пучка чахлую, тоньше карандаша морковку и насмешливо потряс ею в воздухе. — Разве ж это морковь?! Тьфу!.. Страмота одна, а не морковь. Так вот, перехожу к делу. Ввиду того, что своего лагерного питания вам, видать, нехватает, правление нашего колхоза решило вас малость того… подкормить. Да.

Легкий негодующий ропот, как шелест ветерка, пролетел по рядам, и только три мальчика в шеренге второго отряда что-то очень уж подозрительно низко опустили головы. С дальнего конца линейки чей-то звонкий мальчишеский голос выкрикнул возмущенно:

— Вы, дедушка, наш лагерь не позорьте! Мы сами кого угодно подкормим!

— А это мне неизвестно, — замотал головой старик. — Раз лезете за недоспелой морковью, значит, мало вам питаться четыре раза в день. Так вот и порешили мы вас подкормить и выделить вашему лагерю двух кабанчиков и четыре мешка муки… А как морковь подрастет, так и моркови подбросим…

Мертвая тишина царила в рядах. Все поняли, какое пятно на лагерь положили любители ночных похождений на колхозных огородах. В сердце каждого росло возмущение против них. И только дисциплина заставляла сдерживаться и стоять по команде «смирно». Степан Григорьевич еще раз взглянул на шеренгу второго отряда. Он увидел, как ярко горели лица Сережи Свистунова и его двух товарищей.

Дед Архип посмотрел лукаво на Степана Григорьевича, подмигнул ему своим единственным глазом и, опираясь на свою суковатую палку, ушел. Лагерь вернулся к своей обычной жизни.

Вечером к Степану Григорьевичу явились Сережа Свистунов и его друзья, смущенные, похудевшие за день от мучивших их переживаний, от упреков товарищей.

— Степан Григорьевич, — начал Сережа, заикаясь от смущения, это мы… Это мы насчет моркови-то… В общем мы виноваты и заслуживаем сурового наказания, а ребята-то здесь ни при чем… Степан Григорьевич! Нас как угодно накажите, вплоть до отчисления из лагеря, а колхоз попросите, чтоб свое решение насчет кабанчиков и муки отменил…

Степан Григорьевич, довольно улыбнувшись, обещал сделать это.

— А о вашем поведении мы вопрос обсудим с вожатыми отрядов!..

Набеги на колхозную морковь прекратились.

СТАСИК-НАТУРАЛИСТ

Этот малыш удивлял всех необычайной любовью ко всему живому, что только можно встретить в природе: деревьям, цветам, травам, птицам, рыбам и насекомым. Все живое настолько поглощало его внимание, что он становился рассеянным, и эту рассеянность, явившуюся в результате напряженной сосредоточенности на каком-нибудь одном предмете, — рассеянность, которая встречается только у крупных ученых, поглощенных какой-нибудь научной проблемой, смешно было видеть у восьмилетнего мальчугана.

У малыша было худенькое, острое личико, волосы цвета ржаной соломы спускались на лоб ровно подстриженной чолкой, а ясные блестящие глазенки спокойно и доверчиво смотрели в лицо вожатой отряда малышей Зине Горенко, когда та собрала в первый раз свой отряд в тени старой ветвистой березы.

— Как зовут тебя? — спросила вожатая.

— Стасик, — ответил мальчик.

— Ты — сын инженера лесозавода Андреева?

Но малыш не ответил на этот вопрос. Остренькое личико его вдруг засияло, он схватил вожатую за рукав и, глядя куда-то вдаль на верхушки деревьев и прислушиваясь, спросил:

— Слышите?

— Что ты слышишь, Стасик? — удивилась Зина.

— Слышите? Стучит…

— Стучит? Стасик, да ведь это же обыкновенный дятел.

— Да, дятел, — согласился Стасик.

Он мог часами сидеть над муравейником и наблюдать интересную жизнь этих крошечных неутомимых строителей, или, задрав голову, неотрывно следить за белкой, возившейся в своем дупле.

Если Стасик видел согнутую ветку, он не мог равнодушно пройти мимо. Он обязательно останавливался и бережно расправлял ее, а если при нем кто-нибудь без надобности ломал кустарник, он морщился, как-будто ему было больно, и с укоризной говорил:

— Зачем ты сломал? Ведь все равно бросишь.

Странно, что Стасику никогда никто не возражал, и даже пионеры старших отрядов, видимо, неоспоримо признавали за ним право оберегать природу. И вот однажды Стасик исчез.

Когда стало приближаться время обеда, Зина спросила:

— Ребята, а где же наш Стасик? Почему я его не вижу?

На это никто из малышей не смог ответить. Зина разослала мальчиков по дачам, но и там Стасика не оказалось. Не было его ни в красном уголке, ни на реке, ни на физкультурной площадке. Целый час Зина со своим отрядом разыскивала пропавшего малыша, но безрезультатно. Стасик исчез, как сквозь землю провалился. Чувствуя, как растет ее тревога, Зина решилась, наконец, сообщить обо всем начальнику лагеря и несмело постучала в дверь.

— Войдите! А-а-а, Зина, — встретил ее Степан Григорьевич. — Что нового, Зиночка? Как твои малыши? Да ты что сегодня такая невеселая? Случилось что?

— Степан Григорьевич… Степан Григорьевич, у меня пропал мальчик, — всхлипнула Зина.

— Пропал мальчик? — лицо Одинцова сразу сделалось тревожным и строгим. — Как пропал?! Погоди, ты чего-то путаешь. Кто пропал?

— Стасик Андреев… маленький такой, худенький, с чолкой. На мышку похож.

— А ты искала? Может, он на реку ушел или в библиотеку?

— Искала. Мы весь лагерь обошли.

— Ну?

— И его нигде нет. Он такой маленький, такой слабенький…

— Эх, Зина! Как: же ты не досмотрела? Да обожди, не плачь… Найдется твой Стасик. Не иголка же он. Горнист! — Степан Григорьевич высунулся из окна. — Труби сбор вожатых…

Через несколько минут в разные стороны от лагеря, по всем дорогам и тропинкам отправились группы пионеров на поиски пропавшего. Отойдя с километр, они принимались кричать:

— Ста-а-асик! Ст-а-а-сик! Ау!

Лес молчал, и только эхо доносилось в ответ. У колхозников, лесников и охотников — у всех встречных спрашивали пионеры, не видели ли они где-нибудь маленького, худенького мальчика с чолкой, и все отвечали отрицательно.

— Нет, Стасика никто не видел, никто не встречал.