Леонид Смирнов – Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу (страница 39)
Когда все заняли свои места и можно было начинать штурм, я вдруг сказал себе «стоп!». Я должен испробовать последнюю возможность, обязан дать Воеводе шанс.
Я назначил своим преемником Ивана Ракова — на крайний случай. Бешено глянув на забунтовавших было подчиненных, я разом заткнул им рты. Они, доброхоты, думали удержать меня от очередного опрометчивого шага, послав в Блямбу кого-нибудь из командиров рангом пониже.
Адъютант привязал к палке обрывок белой простыни, я высоко поднял ее над головой и двинулся к парадной лестнице с поверженными драконами. Я хотел предложить Назару Шульгину сдаться. Мне казалось, что без свидетелей нам будет легче договориться.
Ветер усиливался с каждой минутой. Он расправил мой флаг. Я неторопливо пересекал по диагонали пустынную Триумфальную площадь, подмечая прицелившихся в меня снайперов, которые не дадут промаха. В любой миг меня могли изрешетить пулями, и единственной гарантией моей безопасности была пресловутая честь и-чу. Спасет ли она? Парламентер — это всего лишь враг, утративший бдительность. На войне так многие считают.
Из-за возвышавшейся посреди площади Триумфальной арки вдруг выскочила худая дворняга и, поджав хвост, опрометью помчалась мне наперерез. Ни на черную кошку, ни на оборотня она была не похожа, и я не обратил на псину особого внимания. В трех шагах от меня дворняга взвизгнула от боли, лапы ее подломились. Собака покатилась кувырком, забилась, заворочалась на мостовой и застыла на брусчатке пушистым серо-бурым комком. «Духовое ружье, — понял я, — Попугать вздумали, мерзавцы!..»
У подножия семиэтажной Блямбы по всему периметру был воздвигнут бруствер из мешков с песком и спиленных на бульваре Победы деревьев. Парадные были прикрыты настоящими бастионами из бревен, окна первого этажа заложены мешками. Отовсюду выглядывали нацеленные на площадь стволы.
Нас встретит кинжальный огонь. Преодолеть полтораста саженей по открытой площади — самоубийство. Чтобы избежать огромных потерь, нам придется расстреливать здание из безопасного далека. В бронеходах достаточно снарядов, включая зажигательные. Но я не хотел уничтожать Блямбу, я не имел права сметать штаб-квартиру рати с лица Земли. Не я строил — не мне и рушить. Но самое главное: там хранятся бесценные логические атрибуты, которые еще спасут жизни тысячам и-чу и помогут истребить легионы чудовищ.
Надо искать другие пути. Если захватить соседние дома на боковых улицах, то можно подавлять огневые точки почти в упор: из окон — в окна. И при атаке простреливаемая зона будет гораздо меньше: тротуар, мостовая и еще один тротуар. Поэтому за эти плацдармы придется драться зубами и ногтями…
Я шел, а ураганные порывы ветра гнули меня к земле, пытаясь вырвать из рук импровизированный белый флаг. Под черно-фиолетовыми, в багровых отсветах небесами меня не отпускало гнетущее чувство обреченности, и чудилось: наш мир целиком перекочевал в Аид.
На последних саженях показавшегося столь долгим пути меня посетила безумная мысль: на самом деле никакой «Белой воли» нет и в помине, все это провокация, нас подставили, столкнули лбами и теперь, потирая руки, наблюдают за начавшейся бойней. Но думать об этом было некогда, да и что толку…
Я благополучно добрался до парадной лестницы, превращенной в хорошо укрепленную позицию с пулеметными гнездами по бокам. Назар Шульгин не стал ко мне выходить — прислал Воеводу города Перцовска, что основан легендарным батькой Перцем на северной границе губернии.
Я плохо знал этого подтянутого красавца усача с демонически-мрачным лицом и с левой рукой на черной перевязи. Звали его Андреем Хржанским. За время службы в Каменске я дважды с ним разговаривал, но так и не сложил мнения. Он казался мне похожим на хрестоматийного императорского гвардейца — выпивоху, волокиту и дуэлянта, который способен проявить безрассудную храбрость в бою. Явно благородного происхождения — скорей всего из великосветских служилых дворян.
— Чем обязаны, господин Пришвин? — окинув меня презрительным взглядом и скривив губы, осведомился Хржанский. Я был ему противен, что он и желал показать.
— Я пришел предложить вам почетную сдачу. Сопротивление бесполезно. В наших руках огневая мощь гарнизона. Во избежание бессмысленного кровопролития вы обязаны сложить оружие.
— Не позорьте Гильдию. Истинные и-чу не сдаются, — выцедил Андрей Хржанский сквозь зубы. С каким удовольствием он отхлестал бы меня перчатками по щекам!
— Истинные и-чу никогда не нарушат священную клятву. Вы растоптали традиции Гильдии, а теперь меня стыдите? — Он разозлил меня, но я сдерживался — только древко опущенного флага поскрипывало в руках. — Передайте наши предложения Воеводе — и хватит болтать! Я буду ждать ответа.
Хржанский побледнел — до этакой голубизны, круто развернулся и, взлетев по ступеням, скрылся за огромными дубовыми дверями. Ждать пришлось долго. По крайней мере, так мне показалось.
Ветер откуда-то принес на площадь рваный предвыборный плакат с лицом Президента, с шуршанием протащил под Триумфальной аркой и, подняв в воздух, швырнул к моим ногам. Потом на фоне дымно-грозовых туч промелькнули три золотые искры — неужто кони-птицы рароги слетаются на огонь? Значит, пожару долго не угаснуть.
Защищающие Блямбу бойцы то и дело выглядывали из-за брустверов. Смотрели на меня без ненависти — скорее с любопытством и досадой. Дескать, дурак ты, батенька… Потом здоровяк с нашивками старшего ловца забрался на верхний мешок с песком и закурил. Молча протянул в мою сторону открытый портсигар, предлагая сигарету. Я отрицательно покачал головой. И-чу развел руками.
Все они уже были приговорены…
Секундная стрелка круг за кругом обегала циферблат часов. Время работало против нас. Мирские власти могут нарушить свой молчаливый нейтралитет. Или в Каменск ворвется нежданная подмога «вольникам»… Если Воевода тянет с ответом, значит, на что-то надеется.
Наконец показался Хржанский. Лицо его было непроницаемо. Он остановился в трех шагах, щелкнул каблуками, козырнул. Я тоже отдал честь. Он молча стоял передо мной, кусая тонкие губы. Я терпеливо ждал. И вот перцо-вец заговорил — ломким, нервенным голосом:
— Господин Воевода просил передать следующее: «Штурмуйте — и захлебнетесь нашей кровью». Честь имею.
— Жаль… — только и сказал я в ответ. И двинулся в обратный путь.
Глава пятая
Меч в ране
Сначала я хотел ворваться в здание во главе передового отряда, огнем и мечом прорубая путь к Воеводе. Я надеялся в самом начале битвы встретиться с ним в поединке. Тогда и бой закончится гораздо скорее — вряд ли «вольники» будут продолжать сопротивление, потеряв своего предводителя.
Затем я понял, что сам себя обманываю: не станет Шульгин мериться со мной силами. Насколько мне известно, он никогда не блистал в фехтовании. Поднимался по служебной лестнице благодаря изощренным интригам и подлинному таланту тактика. Плевать ему на древние традиции и обычаи и-чу. Преступив одни священные законы Гильдии, с какой стати он захочет исполнять другие? Зато у меня мало шансов уцелеть в гуще схватки. Весь огонь будет сосредоточен на мне, лучшие из лучших бойцы «вольников» будут брошены против моего авангарда.
Я связался с аэродромом, где отряд Кирилла Корина охранял захваченные нами летательные аппараты. (В те дни я поручал Кириллу самые ответственные задания, и всякий раз он выполнял их блестяще.) Меня интересовали не авиабомбы, а десантные планеры. Пока мои кедринцы, неся потери, будут штурмовать парадный вход, я с дюжиной лучших бойцов-добровольцев проникну в здание с крыши. Нам удалось раздобыть подробный план чердака. Пробравшись по его закоулкам, мы с тыла нанесем разящий удар в самое сердце обороны.
Да, по сути, я снова приносил в жертву своих земляков. Они будут отвлекать внимание «вольников», сковывать их лучшие силы, а судьба операции в это время решится в другом месте. Только одним я мог искупить свою вину: и я тоже пошел на верную смерть. Меня опять пытались отговорить, но тут уж коса нашла на камень. Ведь я имел достойного преемника, который сумеет грамотно завершить операцию.
Могучий четырехмоторный аэроплан, который пилотировал армейский летчик с приставленным к виску пистолетом, вел на буксире наш планер. Затем, отцепившись от аэроплана, планер беззвучно полетел над центром города. Мы должны были не промахнуться мимо крыши Блямбы и не врезаться при этом в одну из ее островерхих башен и радиоантенн. За штурвалом планера сидел лучший пилот Кедрина, ученик и помощник отца, мой верный боевой друг — Кирилл Корин. И я был уверен: уж он-то доставит отряд к цели, как бы сильно ни сносил нас ураган.
Планер продолжал снижаться. Временами бешеные порывы ветра поддавали ему в днище, останавливая спуск и даже подкидывая его вверх, швыряли в стороны, норовя сбить с курса. В любую минуту ураган мог бросить планер в пике — прямиком на острие антенны или шпиля, венчавшего башню. Нас так мотало в салоне, било о стены и потолок, что даже самых крепких бойцов начала трепать морская болезнь. Крылья и хвост планера душераздирающе скрипели, и казалось, они вот-вот отвалятся. Черт меня дернул второй раз в жизни подняться в воздух!..
Над Блямбой полоскался на ветру точно такой же, как у нас, черно-белый стяг Гильдии. Засевшие на крыше стрелки били по перебегающим через площадь охотникам. Таежные и-чу двигались парами. Бросок, перекат, выстрел по Блям-бе — и снова бросок. Вычерчивая площадь зигзагами, два десятка бойцов привлекли на себя огонь сотни «вольников».