Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 43)
Петров с живым интересом:
— И тем самым лишить государство ценной валюты: я слышал, что шкура голубого песца куда дороже шкуры белого…
— Совершенно верно, — улыбнулся Стахеев. — Вы, я вижу, знаток! А теперь поглядим, чем оделил океан песцов… и нас с вами.
Илья и Павел успели не раз опасливо переглянуться, прежде чем перед ними предстала перевидавшая и испытавшая сегодня столько событий кормушка, самая ближняя к морю.
— Кто это так натоптал? — словно бы удивился Стахеев, когда они подошли к кормушке. — Глядите, тут видны и ваши штиблеты, — прищурился он на Павла.
— Не знал, что вы такой следопыт, — сконфуженно отозвался Павел.
— Приходится, — подтвердил директор. — На Дальнем Севере приходится быть и следопытом. — Обернулся к Илье: — Так за что ты ему грозил тюрьмой?
«Значит, он все, все слышал! — изумился Илья. — Кто бы мог подумать! Интересно, чего он пока не знает… В любом случае он догадливее всех нас — это надо запомнить!»
— Что ты молчишь? — в свою очередь удивился Стахеев.
— А что говорить, — неохотно сказал Илья. — Я вижу, что ты обо всем уже знаешь… или догадываешься.
— Тихо! — почти прошептал Стахеев, показывая рукой на отмель.
Молодые люди как по команде устремили туда свой взгляд: по буро-зеленому валу из водорослей бежали, принюхиваясь, два песца. Вид у них был обшарпанный, шерсть висела местами клочьями, но держались они независимо, не обращали внимания на людей.
— Супружеская пара, — опять прошептал Стахеев. — Уже не боятся оставлять детенышей… приплод подрос… — Он снова обернулся к Илье: — А что тебя больше интересует — йодный или песцовый промысел? Держу пари, что йодный: нынче все увлекаются наукой и техникой.
— Меня больше интересуют люди, — неожиданно для себя ответил Илья.
Пауза.
— А что, ответ точный, — одобрил Павел Петров. — И в каком-то смысле исчерпывающий.
— Что значит исчерпывающий? — недоуменно сказал Алексей Иванович. — Без людей вообще ни одно дело не обходится… А на кого ты учиться думаешь? Или еще не думал?
Илья молчал. Он был недоволен: уж слишком многозначительно, даже философично, прозвучал его ответ.
Павел решил прийти ему на помощь:
— Это я виноват… Кого ни встречу — сразу пытаюсь вскрыть ланцетом его психологию. Вот и Илью заразил своей привычкой…
— Любопытно узнать, как вы меня оттрепанировали, — усмехнулся Стахеев, выразительно проведя пальцем по своему лбу.
— В этом смысле я больше всего не щажу себя! — засмеялся Павел. — А вы для меня еще полны загадок…
— Весьма польщен. А как судьбу острова порешили?
— Вы надо мной будете смеяться… но он мне напоминает большой артиллерийский форт… Форт без пушек, и тем не менее защищающий подступы к заливу, к городу!
— Не напророчьте ему такое боевое будущее. Тогда здесь песцам не жить… да и нам тоже.
— Почему? Песцы только целее будут, по вашему выражению. Зато йодникам в этом случае здесь действительно не место… если они собираются индустриализировать остров!
— А вы познакомите меня со вторым представителем этой фирмы? Моего врачевателя я уже чуточку знаю.
— Давайте сразу к ним и нагрянем, — предложил журналист. — Тем более что я живу в одной с ними комнате…
— Пожалуй, — немного подумав, сказал Стахеев.
— Только, — нерешительно начал Павел, — только не будем им ничего говорить о печках и…
Стахеев с любопытством поглядел на него.
— Понятно, — усмехнулся он. — Ваши секреты оставим при вас.
И они повернули к поселку.
— Кто войдет первым? — спросил Илья, когда они очутились у дома Пелькиной. — Павел, вы же здесь квартируете…
— Хорошо, — сказал журналист. — В таком случае приглашаю по старшинству. Прошу! — обратился он к Стахееву.
И вот все трое оказались в кухне, где, как всегда, священнодействовала у плиты Пелькина.
— Здравствуйте, хозяюшка!
Пелькина молча кивнула. Петров приоткрыл дверь в комнату:
— Можно? Дело в том, что я не один…
— Пожалуйста, — послышался голос Егора Егорыча.
Илья вошел третьим, как самый младший, и увидел лишь кончик той сцены, которая представилась взору вошедших раньше: Лев Григорьевич сидел на полу и укладывал в клетчатый заграничный сак свои вещи; услышав и увидев гостей, он вскочил и конфузливо подтянул брюки, которые без подтяжек заметно сползли на бедра.
— Вы уезжаете? — удивился Петров. — Перед самым сбором туры?
Видно было, что он с удовольствием произнес это новое, непривычное для него слово.
— Да я, собственно, еще не сейчас… — поспешно заговорил старший йодник. — И вообще вместо меня остается Егор Егорыч, но… — Узнав Стахеева, он словно обрадовался, что может отвлечься от неприятной темы: — Товарищ больной, вы ко мне? Но вам надо лежать по крайней мере три дня… Вы же серьезно больны!
— Я совершенно здоров, — сухо ответил Стахеев. — Благодарю за внимание и лекарство. (После небольшой паузы.) Товарищ врач, я сразу о деле. Вам, конечно, известно, что длина острова — пятнадцать километров, а наибольшая ширина — пять. На какую часть его вы претендуете? На треть? На четверть? Я имею в виду побережье, южную его сторону, обращенную к материку… все остальные страны света вряд ли могут вам пригодиться — там нет отмелей.
Лев Григорьевич с подчеркнутым вниманием выслушал, подождал — не скажет ли директор пушзаповедника еще что-нибудь, затем повернулся к Егору Егорычу, стоявшему немного в сторонке, и ни с того ни с сего, на полном серьезе выпалил:
— Ваше слово, товарищ маузер!
Павел и Илья чуть не фыркнули: так нелепо прозвучали в устах Льва Григорьевича слова Маяковского, — молодые люди были уверены, что до нынешних траурных сообщений в газетах пожилой врач даже и не слыхал о Маяковском. Но все, что произошло дальше, удивило их еще больше.
— Прошу садиться, товарищи. — Лев Григорьевич королевским жестом показал на детскую кроватку и детские стульчики.
Любезное приглашение было принято. Правда, Павел и Илья предпочли уместиться на подоконнике, неловко притиснув друг дружку, а Стахеев, покосившись на застеленную светлым одеяльцем кроватку, уселся на табурет, который успел выдвинуть из-под стола Егор Егорыч. (Кстати, тот нисколько не растерялся и ничуть не удивился дальнейшему разговору и всей этой сцене.)
— Я очень рад вас видеть, — продолжал старший йодник. — И появление ваше считаю как нельзя более своевременным. Двое из вас, — уверен, — люди абсолютно объективные… Верно, товарищ журналист? А вы, товарищ больной, лицо хотя и заинтересованное, но человек безусловно прямой и честный. Я чувствую это уже по вашей характеристике острова и по обращенному ко мне вопросу. Подчеркиваю — к о м н е. Потому вношу лишь одну поправку: обращайтесь к Егору Егорычу — с сегодняшнего дня я считаю себя неправомочным. — И повторил, обернувшись к Егору Егорычу: — Ваше слово, товарищ маузер!
На сей раз это прозвучало, как вызов: мол, что́ ты найдешь возможным сказать? Как объяснишь создавшееся положение? Чем станешь в меня пулять? Из какого грозного оружия?
Егор Егорыч кротко, как всегда, улыбнулся:
— Лев Григорьевич иногда склонен преувеличивать… Тут мы до вас немного поспорили. Как вы знаете, в ближайшие дни нам предстоит заняться сбором, просушкой и пережогом йодных водорослей. Разумеется, если погода позволит. Льву Григорьевичу захотелось перед началом работ воодушевить артель парой-другой теплых слов. Он поделился со мной этой мыслью, а я над ней слегка пошутил…
— Не смягчайте, не смягчайте, Егор Егорыч, — прервал его Лев Григорьевич. — Не имейте такой привычки… Вы назвали эти мои теплые слова зажигательной речью! Пламенной агитацией против пушников! Якобы даже сильнее того, что я говорил колонистам, когда мы с Ильюшей пили у них молоко…
Илья отлично помнил, как его возмутили тогдашние нападки йодника на пушников и как он неудачно пытался его урезонить.
— Небось вы тогда промолчали, — продолжал старший йодник, — зато теперь!..
— Дорогой Лев Григорьевич, — тихо молвил Егор Егорыч, — я просто для пользы дела хотел слегка умерить пыл вашей речи.
— «Для пользы дела!» — с горечью повторил Лев Григорьевич. — Нет, товарищи, это был настоящий бунт, и что самое нелепое — мой взбунтовавшийся помощник воображает, что он меня победил!
— А на самом деле? — вырвалось у журналиста.
Старший йодник чуть помолчал и печально ответил:
— Как это ни рискованно, но я решил испытать моего самонадеянного помощника. Пусть попробует завтра же поруководить работой. Я лично не стану вмешиваться — я умою руки… (Он сделал выразительный жест.) А придет «Сосновец» — я вообще оставлю Егора Егорыча одного. Да, одного! Посмотрим, что из этого выйдет.
— Посмотрим! Посмотрим! — азартно воскликнул младший йодник.
Восклицание было столь неожиданным, что гости поднялись со своих мест. Они почувствовали себя лишними и предпочли удалиться.
— Да, теперь ясно, что Егор Егорыч умнее, — с облегчением сказал журналист уже на вольном воздухе. — Недаром он меня когда-то спросил — что́ я думаю о его начальнике. А я, похвалив Льва Григорьевича за могучий энтузиазм, взял да и брякнул: «А вас тревожит, как бы это не повредило делу?»