Леонид Рабичев – Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31 армии. 1941-1945 (страница 6)
Трахомы как не бывало. Иду на медкомиссию.
Врачи удивлены.
— Вам повезло, — говорят, — видимо, было просто сильное засорение, воспаление.
Всем взводом празднуем, отмечаем мое выздоровление. Это счастье — я полноценный курсант. За три предшествующих дня мы узнали друг друга, кто где жил и учился и кто чем увлекался. Кто окончил десять классов, кто, как и я, успел окончить один или два курса института.
Кто увлечен спортом, кто театром, кто математикой, а я — юрист второго курса — рассказываю о своем литературном кружке, о Лиле и Осипе Бриках, о Борисе Слуцком, о поэте Александре Блоке и читаю свои новые стихи.
На четвертый день командир роты представляет нам командира нашего взвода лейтенанта Мищенко — пунктуального грубоватого деревенского парня, до войны окончившего военное училище.
Лейтенант выводит нас на плац напротив казармы, командует:
— В одну шеренгу становись! Смирно!
Идет вдоль строя и вдруг останавливается напротив меня и звонко:
— Эй, в засранной шинели — два шага вперед! Пять нарядов вне очереди!
Я краснею и тупею, стою перед строем, а он назначает курсанта Гурьянова своим заместителем, старшим сержантом, а Олега Корнева — начальником моего отделения и младшим сержантом. Курсант Заполь поднимает руку и просит разрешить ему на несколько минут выйти из строя. Туалет.
— Отставить, — командует лейтенант и минут двадцать объясняет нам, кем мы станем, где расположены какие учебные классы.
Под сержантом Заполем образуется лужа.
Я ее не вижу, а строй не может удержаться от хохота. Оборачиваюсь, смотрю с удивлением на бледного Заполя и с ужасом — на лужу. А лейтенант командует:
— Смирно!
Пересекает плац, заходит минуты на три в казарму и возвращается в сопровождении высокого, с несколько вытаращенными глазами, огромным садистическим подбородком и острым кадыком на шее человеком неопределенного возраста.
— Это ваш старшина, — говорит он, — по всем вопросам обращаться к нему, рекомендую беспрекословно выполнять все его распоряжения. Вольно! Временно вы переходите в другое помещение.
Очень высокая полутемная комната, к стене примыкают двухъярусные нары. Никаких перегородок. Матрац к матрацу. Постельного белья нет.
На каждом матраце лежат: подушка без наволочки, саперная лопата, по два патронташа, противогаз.
— Спать будете в шинелях, — приказывает старшина, — с ремня не снимать ни саперной лопаты, ни патронташей, наполненных вместо патронов кирпичами, ремни перед сном можно ослабить, лямка противогаза на плече, только сапоги с обмотками можно снять и поставить на пол перед нарами.
На матраце слева от меня курсант Денисов — умный, но робкий, небольшого роста деревенский парень. Я его угощаю захваченными из дома шоколадными конфетами.
Он поражен.
— Я же, — говорит, — ничего не смогу тебе дать взамен, и денег у меня нет.
И никак не может понять, что я его угощаю, что мне ничего от него не нужно.
В семь утра — подъем, построение. Вскакиваем, как спали, в шинелях, застегиваем гимнастерки, затягиваем ремни. Слева на плече противогаз, на ремне — набитые обломками кирпичей патронташи, на ногах у всех сапоги, а у меня — валенки с оторванными подошвами. Снег, грязь — все попадает туда. Справа, на ремне в чехле, саперная лопата, десять минут на приведение в порядок: бритье, умывание, туалет.
Парового отопления, водопровода, уборных в наших кирпичных казармах нет. Отапливается помещение дровами. Воду утром приносят в ведрах из расположенной метрах в пятидесяти от казармы неогороженной скважины и заливают в умывальники проштрафившиеся курсанты.
Рядом с колодцем в сарае-уборной около сорока загаженных овальных дыр. Из-за спешки никто в дыру не попадает. Чтобы расстегнуть ремень и пуговицы на брюках, приходится расстегивать ремень на шинели, противогаз и лопата мешают поднять полы шинели.
Приподнимаю противогаз, и в это время лопата соскакивает с ремня и, падая в дыру, зарывается в содержимое ямы.
Отпускаю противогаз.
Достаю покрытую испражнениями лопату, тру о снег, пытаюсь отчистить, а время идет, я опаздываю на построение и получаю три дополнительных наряда.
И начинается. Подъем в шесть утра, за час до общего подъема, мытье полов, уборка туалетов, заготовка дров. Мытье полов после отбоя.
Через два дня на построении командир взвода обнаруживает, что у меня нет на шинели хлястика. Именно такой, без хлястика, получил я ее на складе, но он в подробности входить не собирается — пять нарядов вне очереди.
Вместе с таким же, как я, неуклюжим Денисовым таскаем, пытаясь не поскользнуться, из неогороженной проруби и заливаем в умывальники воду, колем дрова, после отбоя час моем полы.
А хлястик?
Хлястик — это особая история. В училище на несколько сот курсантов не хватало трех шинельных хлястиков. Между тем за отсутствие их командиры взводов давали курсантам по пять — десять внеочередных нарядов.
Я начал засыпать на теоретических занятиях. Шел десятый день моего пребывания в училище, а у меня список нарядов не уменьшался, а увеличивался и дошел уже до двадцати. Я в состоянии беспросветной катастрофы: ноги мокрые, из носа течет, глаза сами закрываются. Перед отбоем я обратился за помощью к курсантам своего взвода.
Безнадежность, надрывность речи. До сих пор курсанты мои надо мною подсмеивались, а тут было что-то пронзительное — не просто усталость, а предельная несуразность моего положения поразила всех.
Хлястик решили всем взводом добывать в столовой.
Столовая располагалась в полутора километрах от казармы и учебных корпусов.
На построение все выходили теперь с винтовками дореволюционного образца. Были к ним примкнуты штыки, и были они со штыками очень тяжелыми.
Между тем старшина роты через три минуты после начала очередного марша командовал:
— Запе-вай!
Курсант Василевский запевал:
В конце ноября грязь на улице, ведущей в столовую, замерзла, и образовалась поверхность из ямок, скользилок и ухабов.
Маршируя, спотыкались все, а я еще вместо левой ноги вперед шел правой.
Но это было еще возможно. После слова «народ!..» старшина обычно командовал: «Бегом марш!» И тут начинались чудеса: саперные лопаты на бегу, болтаясь, застревали между ногами, противогазы переползали и оказывались между патронташами и рукой с винтовкой (из-за тяжести винтовку приходилось перекладывать из правой в левую руку и обратно), из-за ухабов и скользилок строй разваливался. Спотыкаясь, чтобы не упасть, я пробегал вперед и, чтобы, падая, не пропороть штыком соседа, задыхаясь, не помня себя, выскакивал из строя. И тут команда:
— Взвод! На месте шагом марш!
Взвод в это мгновение был уже задыхающейся толпой, но я, выскочивший за пределы толпы, опять оказывался в центре внимания, и старшина злобным, хриплым голосом кричал:
— Курсант Рабичев! Десять нарядов вне очереди! — А потом: — Запе-вай!
На двенадцатый день на утреннем построении я заснул в строю и с примкнутым штыком упал и получил уже не помню какое наказание.
Вечером в часы (два часа) самоподготовки я наверстывал по учебникам то, что просыпал в классах: электро- и радиотехнику, телефонию, уставы — и на занятиях получал пятерки.
Это спасало меня. Но я опять ушел от темы.
В раздевалке перед столовой были расположены вешалки для шинелей всех рот и взводов училища, для каждого взвода — около сорока крючков, около каждых сорока шинелей на посту, чтобы не украли — по два курсанта. План был таков: перед вешалкой соседнего взвода имитировать спор, готовый перейти в драку.