Леонид Наумов – Митридатовы войны (страница 6)

Была ли какая-то политическая или религиозно-философская организация, которая могла поддержать Митридата? Известны имена афинских философов и политиков, которые поддерживали царя. Посидоний рассказывает об ученике Аристотеля Афинионе, который в 88 г. до н. э. был главой афинского посольства к Митридату[59]. Были и другие афинские перипатеки, которые были на стороне царя, – так афинскую экспедицию на Делос возглавил Апелликон. Затем руководителем промитридатовой партии в Афинах становится эпикуреец Аристион[60]. Как можно понять из рассказа Павсания, он был представителем Митридата, который убеждал греков поддержать царя. Можно предположить, что он пользовался известностью в Элладе, иначе трудно объяснить выбор именно его в качестве посла царя. Известно, что в Афинах он опирался на демократические круги: «Он убедил не всех, но только простой народ, и из простого народа особенно беспокойную часть». Правда, известно, что в Афинах на стороне Митридата была часть аристократии[61].

Аппиан сообщает также, что Аристион «прошел эпикурейскую школу», и разражается неожиданным отступлением о том, что если философы начинают вмешиваться в политику, то становятся тиранами. В качестве отрицательных примеров Аппиан приводит Крития, пифагорейцев, ионийцев. Как можно понять, в учении философов историк видит прежде всего социально-политический смысл: «Становится неясным и подозрительным, вследствие ли высоких нравственных достоинств или вследствие бедности и того, что им не удалось пристроиться к государственной деятельности, они философию сделали себе утешением. Так и теперь многие из них, оставаясь частными людьми и бедными и, вследствие этого, по необходимости предавшись философии, высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти» (App. Mithr. 21). Так и не ясно: школы философов, вторгающиеся в политику, были только в прошлом, или и Аристион был участником какой-то группы? Важно учитывать, что философы часто выполняли ответственные политические поручения Митридата. Так во время Второй войны он отправил к римлянам послов, которые были «эллинами по происхождению и философами по образу жизни» (Memn. XXXVI). Затем еще спустя 10 лет мы узнаем про Метродора из Скепсия, «человека немалой учености и не чуждого красноречия, который при Митридате достиг такого влияния, что его называли “отцом царя”» (Plut. Luc. 22).

Следует указать и на еще одну организацию, которая относилась к царю с симпатией, – союз технитов Диониса. По сообщению Посидония, афинские техниты назвали вестником Нового Диониса посланника Митридата Афиниона, устроили в его честь общее пиршество с жертвоприношениями, возлияниями (V. 212. 48). Цицерон негодовал, что греки Азии назвали Митридата «богом, отцом, спасителем Азии. Эухием, Нихием (это все эпитеты Вакха), Вакхом, Либером» (Pro Flacco. 25). По мнению исследователей, деятельность этого союза была не только профессиональной: «Религиозные празднества занимали большое место в дипломатической деятельности полисов и монархов. В это время, когда еще не сложились основы чисто светского “дипломатического церемониала”, договоры скреплялись клятвами с призывами к тем или иным богам. Безопасность лиц, приезжавших в чужие края, также обеспечивалась с помощью соглашений, освященных религией. В этих условиях роль празднеств выходила за рамки чисто религиозных и культурных мероприятий. Они использовались для укрепления связей между полисами и между полисами и монархами. Общегреческие празднества были одним из тех важных факторов, которые обеспечивали единство греческого мира на всей обширной территории Средиземноморья. Они были освящены религией и традицией и уже в силу этого давали какие-то гарантии безопасности грекам, съезжавшимся на празднества, а его хозяевам – своего рода нейтралитет, хотя бы на время празднества, но чаще на более длительное время. Священные посольства, неприкосновенность которых признавалась всеми, разъезжали повсюду и устанавливали контакты с полисами, монархами. За религиозной оболочкой всей этой деятельности скрывались иногда важные политические мотивы, побуждавшие к установлению оживленных связей посредством проведения празднества»[62]. Кажется, что многие функции союза технитов Диониса могли быть важны для Митридата во время его путешествия.

Как уже говорилось, Аппиан писал, что Митридат Евпатор знал и любил эллинскую культуру и участвовал в эллинских религиозных обрядах. Хорошо известно, что его звали Дионисом, причем это обращение, судя по нумизматическому материалу, прослеживается, видимо, не позже чем с 102 г. до н. э.[63] Впервые он так именуется в делосской надписи жреца Гелианакса из Афин[64]. По мнению современных исследователей, культ Диониса имеет двойственный смысл. С одной стороны, выделяется усиление в позднеэлинистическую эпоху хтонического характера Диониса, «который нашел выражение в почитании этого бога, в качестве покровителя душ усопших, умирающего и воскресающего божества, способствующего плодородию земли и связанного с погребальным культом»[65]. С другой стороны, на Боспоре культ Диониса тесно связан с царской властью еще со времен Спартокидов, и Митридат использовал сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния (возле царского дворца в Пантикапее во II в. до н. э. существовал храм Афродиты и Диониса). Вместе с тем интересно понять, почему Митридат Евпатор в конце II в. до н. э. хотел отождествить себя и свою политику именно с этим богом. Один мотив кажется очевидным и лежащим на поверхности: опять подражание Александру Великому, который также видел в путешествии Диониса на Восток прообраз своих походов. Царь Понта рассматривал покорение Скифии как продолжение «дела Александра», явно заигрывал с этим образом, и в этой связи появление формулы «Митридат Евпатор Дионис» кажется совершенно естественным. Но, кроме того, важно учесть, что культ Диониса был запрещен в Риме (за пределами стен города, на виллах в частном порядке его отправляли). Возможно, что имя Диониса могло ассоциироваться с враждебными Риму силами. Ограничивается ли все этими причинами? Надо помнить, что образ Диониса многозначный и, как уже говорилось, связывается прежде всего со смертью и воскресением. Кажется, что в биографии Митридата есть эпизод, который можно связать именно с Дионисом как символом воскресения. Как уже говорилось, Юстин сообщает, что около 106 г. до н. э. царь с группой друзей совершил тайное путешествие в Азию и Вифинию. Дальше историк пишет многозначительную фразу: «После этого он вернулся в свое царство, когда все считали его уже погибшим (выделено мной. – Л.Н.)» (Just. XXXVII. 3, 5). Неизвестно, что именно произошло в Азии или Вифинии, о чем собственно говорит Юстин. Вероятно, конечно, что миссия Митридата была сопряжена с различными опасностями, возможно, он участвовал в каких-то таинствах. Так или иначе, оказывается, что Митридат уже «умирал», а потом «воскрес», по крайней мере для своих подданных. Может быть, именно поэтому царь видел особое покровительство Диониса по отношению к себе. Следует помнить при этом, что Дионис связывался с Фригией и Лидией – т. е. именно с теми местами, где Митридат тайно путешествовал, «умер» и «воскрес».

Войне с Римом предшествовала активная пропагандистская кампания Митридата: его послы и агенты действовали по всему Средиземноморью. О том, что они говорили и что называли официальной причиной войны, мы можем узнать и из рассказа Аппиана о посольстве Пелопида, из речи царя на военном совете в 88 г. до н. э. в Азии и по тому, как Архелай и Митридат обозначали официальную позицию Понта на переговорах с Суллой. Уточним: это не то, что царь говорил, – конечно, никто не вел стенограмм. Это то, что, по мнению античных авторов, он мог (должен?) был говорить. В речах Митридата и его друзей есть несколько основных линий.

С одной стороны, это было напоминание о том, что Рим представляет общую угрозу для всего Восточного Средиземноморья. С другой стороны – указание на военную мощь Митридата. С точки зрения понтийских политиков Римом движет только жадность. «То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие», – обвиняет Митридат Суллу. Жадность и алчность – родовые качества Римского государства: «Основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств», – говорит он своим офицерам в 88 г. до н. э. в Азии (Just. XXXVIII. 3, 8).

Жадности римлян он противопоставлял справедливость и щедрость наследственных царей. Щедрость и справедливость Митридата – альтернатива жадности и коварству его противников. Римляне, с его точки зрения, ставят своей целью искоренить сильных монархов, потому что боятся их: «Поистине римляне преследуют царей, не за проступки, а за силу их и могущество» (Just. XXXVIII. 6.1). В качестве примера он приводил коварство и неблагодарность по отношению к потомкам нумидийского царя Масиниссы, который помог разгромить Ганнибала и взять Карфаген. «Несмотря на то что этого Масиниссу считают третьим спасителем Города… с внуком [этого Масиниссы] римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, не оказали ему ни малейшего снисхождения, хотя бы в память его предка, заставив его испытать и темницу и позорное шествие за колесницей триумфатора» (Just. XXXVIII. 6,7). Аналогичным образом они оказались неблагодарны и наследнику своего единственного союзника на Востоке, пергамского царя Эвмена. Как можно догадаться, Митридат думал о себе и о своих наследниках. Несмотря на то что его отец помогал римлянам, считался другом и союзником римского народа, они организовали его убийство, а потом и нарушили свое обещание и отняли у Понта Фригию, которую цари уже считали своей. Впрочем, про убийство отца Митридат, конечно, не говорит – это невозможно доказать и это порочит его мать. Кроме того, Митридат думает о судьбе своего царства – сейчас, может быть, и можно избежать войны с Римом, но пройдет 10, 20, 30, 40 лет, и римляне все равно нападут: «Римляне вменили себе в закон ненавидеть всех царей».