Леонид Могилев – Век Зверева (страница 80)

— Вещдок.

— Ну, колпачок валялся на земле отдельно, а карандашик отдельно. Он его поднял, покрутил в руках, потом колпачок надел и забрал. Сказал, в хозяйстве пригодится. Мы сначала решили, что это — авторучка стреляющая.

— И что?

— Там пружинка внутри. Середина корпуса ходит.

— Теперь это не опасно.

— Что не опасно?

— Нажимать. Только разбирать нельзя. Да это и затруднительно.

— А что это?

— Ну, парализатор такой. Спецсредство.

— Совсем может парализовать?

— Вот как того матроса.

— Вы подождите, я собаку домой отведу.

— И что?

— К Кольке надо ехать!

— А что это ты раскомандовался?

— У него вторая такая вещь.

— Как вторая?

— Второй он у него в кармане нашел.

— Так. И забрал.

— И забрал.

— Ну зачем?

— Он человек хозяйственный.

— А позвонить?

— Ему еще телефона не установили. Он у нас только второй месяц работает. На днях ставят.

Через четыре минуты мы едем к Кольке. Это в трех кварталах отсюда.

…А Колька-то уже мертв. На кухне своей лежит ничком, руку вперед протянул. На лице — пятна чумные. Стасис садится на табуретку, и глаза его расширяются, потом затвердевают. Квартира у Кольки однокомнатная. Он в ней один. Дверь — не закрыта. Видно, только пришел или собирался куда. С карандашиком занятным решил поиграть. Никак понять не мог, для чего тот предназначен. Зачем пружинка внутри.

Прежде всего, я звоню Анне Игоревне, кратко объясняю ситуацию, потом жду, пока прибудет машина из сороковой. Санитары в спецхалатах и респираторах запаковывают Кольку в герметичный мешок и увозят.

— Что происходит? — уже не спрашивает, а вопрошает Анна Игоревна. — Мы только что обследовали мальчика, совершенно неожиданные результаты…

— Вы помните о подписке? Ведь за разглашение — срок!

— Я все помню, но…

— Буквально через час-другой вам все объяснят, — прерываю я разговор.

Мне тоже хочется верить, что так и будет.

Стасису приходится втюхивать какие-то небылицы, теперь уже можно достать более серьезное удостоверение, пригласить его в машину.

— Рассказывай, парень. Что видел, что помнишь, что было, что будет.

— Подъехали мы по сигналу с пульта. Кто-то звонил, что труп на скамеечке. Мы были недалеко. Подъехали. Парень молодой, лицо какое-то страшное, на руках пятна. Обыскали его аккуратно.

— Что при нем было?

— Денег тысяч двадцать. Так и остались при нем. Книжка его военная. Часы на руке электронные и трубочки эти. Одна — под ногами, другая — в кармане.

— Нехорошо ведь у покойника вещи брать?

— Так ведь не деньги, не часы. Дребедень какая-то. Он и не брал, вертел в руках, а потом автоматически в планшет положил.

— Дичь какая-то. У вас зарегистрирован где-то этот случай?

— Конечно.

— И что? Вот так и поехали?

— Зачем так? Мы вызвали «скорую». По нашему сигналу они быстро приезжают, и мы недалеко от лавочки этой встретили их. Я врача того знаю.

— Хорошо. Во дворе кто был там?

— А никого.

— Вообще никого?

— Ну, никого.

— Хорошо. Больше не брал никто трубочек этих? Ни Васька, ни Шурка?

— Кто такие?

— Ладно. Свободен. Молчание полное и окончательное. Если понадобишься, вызовем.

— Понял. А…

— Что «а»?

— Ничего. Разрешите идти?

— Да иди уж. Служи хорошо.

— Стараюсь.

Мы возвращаемся в «бункер». Держим совет.

Зверев твердо убежден, что Шток где-то в городе. Я в этом не уверен. Старик сумрачен и важен. Не ждал он, что на исходе жизни придется снова воевать.

— Так что за люди, дедушка, были в тех папках? И как же ты их знал?

— Да и ты их знаешь, юноша.

— Неужели так высоко вознеслась германская агентура?

— Так высоко, что ты и подумать не смеешь.

— Так ведь там проверка доскональная?

— Ты про что говоришь? Про какое время? Какие верха?

— Хватит загадками говорить, дед, — прерывает его Зверев.

Люди Господина Ши узнали про бункер под вокзалом. Узнать они могли или от своих немецких соратников, или от такого вот Олега Сергеевича. Черт его знает, что происходило в закутке этом до его прибытия. В чьих руках были эти папки.