Леонид Могилев – Век Зверева (страница 29)

Следует ожидать в скором времени обращения общества российских немцев «Фрайхайт» и общества «Пруссия» к правительству Российской Федерации с ТРЕБОВАНИЕМ о создании на территории области немецкой автономии. Далее в случае успеха планируется начать массовое переселение в этот регион этнических немцев, введение института двойного гражданства (российско-прусского!). Далее — по схемам, отработанным в Прибалтийских республиках: возврат бывшим владельцам собственности, земельных участков, открытие немецких школ, немецкого акционерного общества и так далее. Финансовая база уже сейчас создается в ФРГ и Калининградской области.

Германской организацией «Объединенные земли немецкого Востока» подготовлены для направления в адрес Президента России, Председателя Государственной Думы, Председателя ЛДПР и Главы администрации Калининградской области специальные документы (меморандум) так называемого Прусского земельного правительства.

В этом документе, в частности, излагаются взгляды на будущее устройство Калининградской области с конечной целью ее отторжения от России. Юридические обоснования приводятся.

…И тогда Иван Иваныч совершил еще один поступок, который напрочь сломал планы Чапаса, Лемке и многих других людей. Все смешалось и перепуталось. И виной тому была любовь.

Давняя это была история. Иван Иваныч в юности провел немало сладких дней и ночей в Калининграде. Город юности у него был другой. Но в столице «советской Пруссии» когда-то происходили события примечательные и памятные. До училища он успел проболтаться год в Калининградском университете и при этом вел образ жизни богемный, к чему обязывало ремесло поэта. Вернее, учился он только полгода по смешной гражданской специальности, уезжать по некоторым причинам из города не хотел, а потому был вынужден устроиться сторожем, потом вновь был свободен, а позже стал лаборантом в родном учебном заведении.

В начале того памятного года он отправил несколько десятков конвертов со стихами в разнообразные советские журналы, без особой надежды на успех. Но успех пришел. В день листопада, когда желтые и красные перевертыши опустились к ногам жителей, пришедших в парк, а поэт был там со всеми (он хотел в тот день общества), из одного московского журнала ему прислали сто девяносто семь рублей. Таких денег он не держал в руках вовсе, по молодости лет.

Иван немедля покинул свое гуманитарное заведение, позвонив по телефону и сказав, что служить он более не намерен. Затем он купил себе новую рубашку, галстук, кое-что из необходимых вещей и прекрасный легкий чемоданчик.

Затем он поднялся в большой зал главного ресторана города. Ему уже накрывали столик.

…Люся Печенкина была в ресторане второй раз в жизни, хотя все ее подруги перебывали во всех точках треста столовых и ресторанов города, несмотря на юный выпускной возраст и высокие, даже по тем временам, цены. Платили граждане из странной тогда категории спонсоров. Из тех, что мешали нам нормально жить и работать.

В тот день Люся в обществе одноклассницы, одолеваемой беременностью, признаки которой становились все нагляднее и катастрофичнее, провела здесь примерно час за мороженым со взбитыми сливками. Как поступать подруге в данном случае, она толком посоветовать не могла, за отсутствием жизненного опыта. Сейчас она спускалась по лестнице со взором далеким и зыбким, и вся ее юная фигурка в новом платье являла именно зыбкость и прелесть. Пирогова она знала, так как на каникулах целый месяц добросовестно трудилась на кафедре, переписывая красивым почерком разные научные бумаги и немного печатая на машинке. Люся поздоровалась уважительно и внятно. Он был несколько старше Люси и вообще ей не пара.

В тот день он просидел в ресторане до вечера, часть вечера тоже, а после обходил побережье и слагал сонет, воздушный и изысканный, напитанный эросом и космосом. Придя на круглосуточный переговорный пункт, он попросил телефонную книгу, нашел там адрес девочки и послал ей сонет с посвящением на открытке с видом Бомбея, отчего-то продававшейся везде, и вложил ее в конверт, на котором буйствовали хризантемы.

Люся ничего не понимала в стихах. Ей польстило, однако, что такой уважаемый человек, как Пирогов, «положил на нее глаз». Она долго не могла уснуть, ворочалась, перечитывала сонет. Он назывался «Полет». Когда несколько позже она встретила Ивана Иваныча в городе, то улыбнулась ему и покраснела.

Вдохновленный успехом, Иван тут же разразился верлибром, надушил лист одеколоном и отправил его Люсе с нарочным — товарищем. Та прочла, немного сконфузилась и вложила его в учебник обществоведения, где его и обнаружил папа Печенкин, начальник сборочного цеха. Более всего его поразили строки: «Ты помнишь, как мы летели вдоль Млечного Пути, как принято, без одежд и время ласкало твой лобок…»

Ночью родители Люси вошли к ней в комнату. Из-за двери проникал свет, что исторгал ночник в спальне. Свет этот, рассеявшись и отразившись в огромном коридоре, почти поглощенный им, все же достиг их дочери, и в этом свете она казалась им болезненной и отравленной песнями того мира, куда она ушла от них, того мира, где жили безумные и алчные поэты… Родителям Люси была ненавистна мысль, что Пирогов, о котором они слышали только гадости, находился в отношениях, называемых интимными, с их дочерью.

После первого же вопроса Люся дико огляделась, испугалась, еще миг — и слезы выступили на ресницах, что было сочтено за несомненное и страшное признание. Тогда Люся-старшая бросилась к дочери, и с обоими вышла истерика. Папа Печенкин покинул спальню, взял из секретера бутылку «к празднику» и налил полный фужер…

Так призрак поэта поселился в мирном, почти идиллическом доме.

Некоторое время спустя Иван опять проснулся ночью, стал заваривать себе чай, импровизировать с макаронами и слагать итоговое стихотворение для венка сонетов — «Люсия».

…Телефонный звонок раздался в три часа после полуночи. Люся очнулась, протянула руку, трубка скользнула в ладонь золотой рыбкой несбыточного. Это еще девические сны владели ею. Одновременно в коридоре Люся-старшая осторожно сняла трубку со второго аппарата.

— Простите за беспокойство… Вы получили мои конверты?

— Да, — поперхнулась Люся-младшая и проснулась вовсе.

— Я… я не знаю, как вам все объяснить. Но… столько условностей. Приходите завтра, нет, уже сегодня. Знаете тот скверик за театром?

А на пороге уже вырос папа Печенкин и махал головой: «Соглашайся»…

За час до условленного времени Печенкин положил в рюкзачок саперную лопатку, гирьку на цепочке от ходиков, в карман пиджака засунул все послания поэта и отправился на наблюдательный пункт.

Накрапывало и дуло. Печенкин ждал, Иван не шел, время летело. Глава семьи бегал подкрепляться в кафе напротив, не сводя глаз со скверика. Наконец ему стало ясно, что юный Пирогов на свидание не явился.

…А у Вани тогда ветер был в голове.

Еще утром он почувствовал томление. Окончив поэтический труд, он испытал обычную опустошенность, потом открыл атлас автомобильных дорог и прикинул, как ему добраться до Львова. Денег хватало как раз в один конец…

Старый Печенкин шел домой пешком. На мосту через канал он вынул стихи и стал по листику пускать их на волю. Ветер пытался унести их далеко-далеко, но пронзительный, уже начавшийся дождь сбивал листики на лету и бросал их в неспокойную воду…

А Люся, героиня и жертва, смотрела в окно, подперев юную головку рукою. Ей было жаль, что все так быстро кончилось.

Еще через полтора месяца Иван Иваныч поступил в военное училище и вернулся в Калининград только через пятнадцать лет.

Печальная история Ивана Ивановича Пирогова и Люси Печенкиной

Иван Иваныч приказал себе в свое время забыть о запретном и несбыточном и забыл.

Теперь, когда Родина освобождала его от многих обязательств и условностей, мысль неожиданная и отчаянная посетила его — как-то вдруг. В действительности это был промысел Божий. В результате политических интриг в верхних эшелонах власти, для которой он с товарищами давно стал разменной монетой, а боевые корабли, согнанные в бухты, залоговой тарой, капитан первого ранга Иван Пирогов получил трехмесячное жалованье. Этим отцы-командиры с ним до конца не рассчитались. Слишком много они должны были ему. Но, получив вдруг совершенно фантастические «лимоны» и уложив крупные купюры в тут же купленный бумажник, а мелкие неся просто в полиэтиленовом пакете, он отправился прежде всего в столицу янтарного края, где отыскал баню, и, взяв отдельный номер, смыл с себя «хуторскую грязь и озерную тину». Одноразовым станком «Жиллет» привел щеки в состояние младенческое и роскошное. После этого он отправился в ближайший универмаг, где купил не очень дорогие брюки, рубашку и легкие летние туфли. Форменку свою упаковал аккуратно и сдал в камеру хранения на вокзале. Круг замкнулся. Он снова шел к Люсе Печенкиной. А перед этим Иван Иваныч выпил большую рюмку хорошего дорогого коньяка в бистро.

Дом этот для него не означал ничего. Не тискал он в этой парадной молодую подружку, не пел ей на лестничной клетке сладкоголосую песню юности, не был изгнан из большой опрятной квартиры. У него были другие дома и парадные. Но сейчас, по прошествии лет, более похожих на эпохи, он едва не пустил слезу. Вспомнил все же, собака…