Леонид Могилев – Век Зверева (страница 19)

— Юрий Иванович. Любовь — дело добровольное. Уверяю тебя, как улучшишь кондиции, так все и получишь.

— Я вам, господин Зимаков, не верю.

— Тамбовский волк тебе господин.

— А это как бы не ваша терминология.

Второй день выдался еще круче. Испортилась погода, и пронзительный ветер без причины ударил в лицо, как ребром ладони. Зимаков только увеличил нагрузки, и, когда Зверев отстал километра на полтора, никто не стал его ждать. На турнике он раскачивался в полном одиночестве и не смог подтянуться больше пяти раз.

Нина готовила отвратительно, и рис с тушенкой не лез в глотку. Футбол отменили. На вечерний разбор полетов Зверев не пришел. В лагере был дизель и бочка топлива, но никто машину не заводил. Сидели в домиках при свечах и читали книги. Арчибальд играл на гитаре и пел песни на грузинском языке. Его научили им десять лет назад. До того дня, когда пушки Закавказского военного округа прямой наводкой стали бить по дворцу Гамсахурдиа, Арчибальд бывал в Грузии каждое лето.

…Зверев проснулся мгновенно. Но мгновение это, очень важное и потому растянувшееся, безумно и мучительно вырвало его из теплого и благодушного сонного лабиринта, вбросило снова туда, где смерть и жизнь поодаль друг от друга стоят в дверном проеме…

Силуэты ночных гостей Зверева были отчетливы и незнакомы. Они поднялись сюда из долины, а может быть, спустились сверху, но скорее всего их дом — дальше…

— Кто здесь?

— Не шуми, Зверев. Иначе будет много лишних трупов. Спокойно вставай. Собирайся.

— Куда?

— Вниз. Зачем тебе эти цацки? Твое место внизу. Там с тобой поговорить хотят. А ты по горам носишься, как пацан. Не солидно.

Зверев потряс спичечным коробком, зажег в темноте спичку, поднес к банке со свечным огарком. Одновременно зажегся луч фонаря, который держал в руках Куренной, коллега из его конторы, однажды прикрывший Зверева, тогда бывшего уже вне закона, но еще надеявшегося на благополучный исход своего дела, когда тот метался в поисках чистой информации. Вторым был неизвестный, по неуловимым признакам — альпинист. Он-то и держал сейчас на мушке Зверева. Автомат, похожий на «узи». Столько сейчас развелось оружия, что сразу и не сообразишь, особенно в темноте.

Он влез в ботинки, зашнуровал их аккуратно и тщательно.

— Не тяни время, товарищ следователь. Выходи как есть, в рубахе. Одежку я вынесу.

Куренной тщательно обыскал куртку, проверил свитер, пошарил в домике, не нашел ничего стоящего.

— Где ствол, Юра?

— Зачем мне наверху ствол? Чужие здесь не ходят.

— А как же мы?

— Вы вроде бы не совсем чужие.

— Ну, одевайся. Свитерок, куртку, шапочку. Дай-ка штанцы еще прощупаю. Так. Порядок.

Левое запястье Зверева стянул шнур. Другой конец поводка остался у того, кого он назвал про себя альпинистом. Если закричать, опомниться, очнуться, Куренной просто перестреляет всех. Никакого оружия, кроме ледорубов, в лагере нет, есть, впрочем, ракетница у Зимакова. Вот если бы ее сейчас в руки. Он бы голову снес Куренному. Сжег бы голову предателя.

— Сколько получил аванса?

— Я по убеждениям.

— Будет заливать-то…

Путь вниз был безумно красив. Полная луна, лед и снег. Голубое, белое и черное.

— Смотри не оступись, Зверек.

Уйти из лагеря — означало умереть. А как не уйти, когда шнур на запястье и стрелок на месте? Зверев сунул руки в карман штормовки. И нашел в правом кармане не что иное, как коробок спичек. А это было уже кое-что.

Шнур они отрезали короткий, метров пяти. Зверев справа, компаньон Куренного слева. Сам ночной стрелок позади, метрах в десяти.

Он сжал в ладони коробок, слегка выдвинул большим пальцем коробочку, убедился, что головки спичек именно с этой стороны, вытянул пару спичек наружу, ощущая хлипкость всей конструкции. Потом вынул руку, продолжая сжимать коробок. Потом упал на колени…

— Эй! Ты что, бегун-беглец?

— Братки. Отпустите меня… Зачем же так? Никто и не узнает.

— Кончай придуриваться, Зверев. И говори потише. Мне лишней крови не нужно.

— Куренной, Саша. Не губи. Я ведь из игры вышел. На гору залез.

— Как залез, так и слезешь. Вставай.

Зверев вообще сел на снег:

— Курить дай. И пойдем. Без курева не пойду.

— Ты ж не курил.

— А мы когда в последний раз виделись? Повоюй с мое на тайном фронте.

— Юрий Иванович. Ты сам себе выбрал планиду. Прикурить дам.

— Ты сигарету дай. Остальное приложится.

— Сигареты у меня дорогие. Но, как говорится, последнее желание — закон для исполнителя приговора. Сидя будешь курить?

— Лежа. Отпустил бы…

Автомат у Куренного в левой руке, пачка сигарет в правой, вот он вынимает одну, протягивает было Звереву, потом, помедлив, бросает пачку рядом на снег. Зверев поднимает ее, вынимает сигарету, сжимает ее зубами, держит пачку в той же руке, что и коробок, указательным и большим пальцем, потом встает и делает шаг в направлении Куренного, протягивает ему «Честерфилд», и тот совершает ошибку, тянет руку навстречу. И тогда Зверев, выпуская свою первую и последнюю сигарету из пальцев, вытягивает одну из спичек левой рукой, шоркает ею по боковине коробка, и, когда маленькое уютное пламя возникает как бы на кончике пальца, он подносит его к той серной головке, что чуть повыше, она вспыхивает, и снова долгий миг, выплескивающийся в пламя и ярость. Зверев левой рукой дергает за штормовку Куренного и, когда тот чуть теряет равновесие, обретая его вновь и перехватывая автомат, выбрасывает руку, воспалившуюся пламенем пучка спичек, вспыхивающих одновременно и все же одна за другой, и этим огнем умудряется попасть в лицо Куренного, на уровне глаз, а потом, уже когда необъяснимая и неожиданная боль опаляет глаз предателя, бросается на него, выбивает ногой автомат, и переворачивает Куренного на спину, и, когда тот еще рефлекторно закрывает лицо рукой, вдавливает стальные шипы на подошве ботинка в горло Куренного. И продолжает давить и давить, пока не прекращается звериный удушливый хрип.

Зверев ощутил толчок. Это второй номер, тот, с кем они были связаны шнуром, дергает, тянет: пытается то ли освободиться, то ли напасть. Автомат рядом. Зверев дергает шнур, и… ничего не происходит. Силы равны.

Теперь опомнившийся проводник, обалдевший от происшедшего наемник бывшего товарища Куренного, лежащего теперь с раздавленным горлом, яростно тащил на себя шнур, не позволяя Звереву дотянуться до автомата, из чего тот заключил, что своего ствола у противника не было. А все остальное становилось делом техники. Зверев был тяжелее и находился ниже по склону. Он просто сдернул соперника вниз, но тот рефлекторно задержался, как при настоящем падении. Он всадил свой ледоруб в наст. А нужно было поспешать к Звереву, потому что он уже добрался до оружия…

— Нож есть у тебя? — почти по-товарищески спросил его Зверев.

— Конечно.

— Метать не будешь?

— Зачем?

— А зачем по ледникам ходишь ночью? Дурных людей водишь?

— Я разве знал, что так будет?

— Сказки не рассказывай. Ты альпинист?

— Было дело.

— Кого-нибудь знаешь из тех, кто в домиках сейчас?

— Знаю конечно.

— А давно ли вы тут? Следили, что ли, за мной?

— Нет. Он сказал, что ты вот в том домике.

— А узнал откуда?

— Вот это мне не ведомо.

— Он внизу один?

— Ты что, маленький? Тебя там ждут внизу. Уже и борт заказан. Видно, сильно ты досадил правительству.

— Было дело.

— Меня убьешь?

— Зачем же людей будить. Еще один грех на душу брать.