Леонид Могилев – Клон (страница 45)

— Что это за дерево, Старков?

— Много будешь знать, скоро состаришься. И так уже флористом местным стал. Иди купайся. Только не сварись.

Вода действительно была горячей. Я лег в нее и закрыл глаза.

— Долго нельзя, вредно. — Старков вывел меня из благоуханного состояния.

Но безмятежное и игрушечное время заканчивалось.

— Слушай. Сейчас мы зайдем в аул один. Дружественное по всем расчетам место, но будь готов. Доставай из рюкзака свой ствол, который попроще, проверь и сунь сзади, за пояс.

Я развернул ТТ, снял с предохранителя, стал засовывать за ремень.

— Погоди, — остановил меня командир, — а патрон?

— Что патрон?

— В патроннике? Ставь на предохранитель, вынимай обойму.

После чего сам, удостоверившись, что я смогу в случае нужды стрелять без помех и препятствий, уложил автомат в рюкзак, прикрыл одеждой сверху, сам засунул свой пистолет за пояс, встал, присел, подпрыгнул.

— Ну, пошли. Без приказа не стрелять. Отдам под трибунал.

— Ты меня к званию внеочередному представь!

— Посмотрим, каков ты в деле.

Аул

Это был настоящий аул, дикий. Так считали чеченцы, прижившиеся в городах, получившие должности, свое место в очереди в кассу, квартиры, отвыкшие от деревень своих, от работы, от капищ, от неба и солнца. А то солнце и небо, что видели они в городах, было не их небом и не их солнцем. И когда с гор спустились те, кто не должен был этого делать, города рухнули. В этом ауле же остались старики. И тех немного…

Бесур Мамсуров отломал прошлую войну и, как был, в орденах и ранениях, отправился вместе с остатками своего переселенного народа в Казахстан. Потом вернулся, утер пот и сопли и стал работать. Он был из тех вайнахов, что считали переселение справедливым делом, ибо нельзя восставать на русскую власть, тем более громить коммуникации у нее в тылу, когда немец прет на Баку, а сам Бесур топчет землю Восточной Пруссии.

Из ссылки он привез деньги, которые выручил за крепкий дом и хозяйство, жену и детей. Он мог остаться в городе и получить должность. Ему предлагали власть. Он поднялся в горы и стал жить в родовом ауле. Дети его не пошли на войну. Они закончили в Грозном институты и уехали в Россию. Три сына и дочь.

Мамсуров был в списке резерва для критических ситуаций. Если бы на него вышел человек из Москвы и назвал имя, а потом еще одно имя, Бесур должен был помочь.

Мы вошли в аул утром, открыто, спокойно, и направились к дому старика. На случай незваных гостей здесь существовала служба оповещения, и Старков был обнаружен гораздо раньше, чем он предполагал, и теперь мы находились на мушках трех автоматов. Два с фланга и один с тыла.

Через пятнадцать минут в ауле резали барана.

Жижиг-галнаш — это грубая еда. Для гостей делали шашлык и плов, пекли тонкие лепешки.

Бесур жил один. Жена умерла, внуков перед первой еще войной эвакуировали.

Бесуру помогли соседи и тактично оставили его наедине с русскими.

Я отдыхал. Славка уединился с Бесуром в другой комнате. Не нужно мне было знать всех военных секретов. Только что мы умылись в ручье, переоделись в чистое.

— Сейчас оттянемся. Жрать-то хочешь? — спросил Старков.

— Жрать не хочу.

— И я не хочу. А придется.

Интенсивное движение и здоровый образ жизни и лишний кусок в горло не лезет. По тому, что дым хилый лишь над тремя домами, было понятно, что жизнь здесь едва теплится, а значит, лишних кусков нет.

Сели за стол. Девка принесла водку «Санкт-Петербург». Я был потрясен.

— Откуда это?

— У нас все привозное. Свое только мясо, картошка, чеснок. Даже зелень возят из Осетии. Если чеченец богат, он ничего не выращивает вообще. Все покупает. А богатыми у нас тут все стали. Кроме бедных, — грустно пошутил старик. — Потом, не мужское это дело — копаться в огороде, но опять же — кто теперь мужчина. А водки завозили всякой и много. На спирту левом дворцы построены. Теперь не возят спирт. А водка, может, и паленая. Попробуй, скажи.

— Вы старший за столом. Пробуйте первым, — ответил я не очень удачно.

— А у нас по правилам давно не живут. Ты же журналист? Так сказал Вячеслав. Значит, рискуй.

Я отвинтил крышечку. Этикетки нормальные, дата пробита где нужно. Я налил себе стопку и выпил. Настоящая.

— Ну как?

— Можно.

— Тогда по второй. Сразу.

— За что пьем? — уточнил Старков.

— За успех нашего безнадежного дела.

Водки у старика было достаточно. Питерская бутылка попала случайно, а карачаевской оказалось с избытком.

Мы ели мясо, потом плов.

— Там все, что нужно. Барбарис, травки… Такого нигде больше не поешь. В городе сколько плов стоит?

— В ресторане?

— В столовой.

— Столовых не стало. Кафе. Булки с котлетой. Блинчики, окорочка куриные.

— И ты это говно ешь? — спросил меня Бесур участливо.

— А как же быть? Еще пельмени. Много разных.

— В пачках?

— В пакетах.

— Машина делает?

— Есть и руками.

— И сколько стоит?

— Рублей двадцать, тридцать.

— А хлеб?

— Пять рублей.

— А сколько получаешь?

— Когда как. Ну, тыщи три в среднем.

— Долларов?

— Рублей.

— Ты, парень, дурачок. Зачем же ты работаешь?

— А на что ж я буду покупать пельмени?

— А ты не покупай. Может, ты еще на выборы ходишь?

— Хожу.

— И за кого голосуешь?