Леонид Могилев – Клон (страница 12)

— Ты только в ксивах своих не запутайся.

— Сколько я тебе должен?

— Сколько мне надо, у тебя все равно нет. Фруктов привези. Инжира и барбариса. Знаешь, как барбарис растет?

— Нет.

— И я не знаю.

Фото Феди Великосельского три на четыре я спрятал глубоко в бумажник. Ночью достал, посмотрел. Федя смотрел на меня ясно и жалостливо, и я попросил у него прощения. И при жизни с ним поступили нехорошо, и с документами напакостили. Паспорт я пока решил оставить у себя дома, как и его фотографию из удостоверения, чтобы не образовалась волна. Ну, вот и все…

Старков возвращается в Чечню

То, что он делал сейчас, называлось ни чем иным, как игрой на опережение. Были люди, которые хранили его все эти безумные годы. Но измена жила-была где-то между ними. Выше, ниже, посредине. Посредник по природе своей предатель. Он передает. Получает комиссионные. Кто-то получил их за его голову. Но голова покуда цела, а дело не сделано. И к товарищам, видно, вернуться не суждено.

Его уже несомненно ждали в «профилактории», дома, в тех немногих местах, где он мог появиться. Можно было покинуть Москву, уйти на периферию, залечь, понять, что происходит, и где-то неизбежно засветиться. Чтобы выжить, нужно было перехватить инициативу, добраться до неприкосновенного запаса своего. В этом спасение.

Он снова прокрутил в голове всю смоленскую эпопею. Вначале его вывели из дела. Это было разумно. Чтобы работать эффективно, он должен был отдавать ту информацию, которая была для него провальной в последнее время, буквально каждый раз. Нельзя было вмешиваться в ход событий, влиять на них и при этом мгновенно открываться. И у Масхадова уже не было полной информации, не складывалась «производственная картинка».

Смоленская информация уже ушла в Чечню. Некто, называвшийся Кечменевым, засветивший Славку, свою работу сделал. Оставалась надежда на неизбежный бардак и волю случая. Фантастический пейзаж с заложниками, журналюгами, банкирами, министрами, президентами, генералами и так далее. Посвященных во все можно было пересчитать по пальцам.

Однажды провал Старкова уже состоялся. Но и тогда он сыграл на опережение, влез в буденновское побоище, кровью доказал свою верность делу. После Буденновска приказано было оставить его в покое. Он рисковал только получить случайную пулю.

Когда «Альфа» сломала все планы и по существу взяла больницу, все могло закончиться. Взрывать ее Басаев бы не стал. Он устроил истерику по спецсвязи. Не по тому кабелю, который проложили незадолго до штурма, а по другой — правительственной… Если бы больница была взята, на следующий день крупнейшим мировым агентствам была бы передана даже не вся правда о большой и маленьких заварушках, а только та часть, которая обрушила бы хрупкий лицемерный купол, прикрывающий актеров этого гнусного спектакля. И велик был соблазн все сломать. Тем более что он был здесь не один. Вопреки приказам перед штурмом сюда положили нескольких проблемных «штатских». Когда бандиты зачищали больницу от раненых летчиков и милиционеров, эти мужики уцелели и готовы были вмешаться. В этом случае у Старкова не оставалось шансов. Но план выдерживался строго. Черномырдин взял инициативу на себя. К тому времени вместо четырех сожженных чеченцами бэтээров к больнице было стянуто около пятидесяти танков. К тому времени «Альфа» наворотила под шестьдесят трупов. Это при трех потерянных с их стороны. Но общевойсковая операция ломала все планы, а Ерин мог впопыхах натворить дел.

Потом они возвращались в Грозный, и их можно было взять легко и непринужденно. Но план — великая вещь. Они вернулись героями.

Когда его наконец эвакуировали, перевезли в джипе через нейтральную полосу и отправили в Москву, те, кто вывозил Старкова и сопровождал, не имели права знать, кто он. Просто наш, просто оперативник. Служебная принадлежность? Не их ума дело. Мало ли таких рейсов за войну.

Он должен был теперь просто отдыхать. Реабилитироваться. Для таких целей и существовал «профилакторий». Конспиративная квартира под Москвой. И то, что его отправили вдруг в отстойник под Смоленском, могло объясняться только очень важными обстоятельствами. В поселке этом должен был лично появиться чеченец, которого никогда нельзя было увидеть в телерепортажах. Да и фамилия его была не на слуху. Он отвечал за конспиративную работу в трех центральных областях России, читал лекции на самых успешных курсах террористов, в том числе и Славке, и то, что человека такого уровня отправляли в Россию, означало, что контрольный пакет был вскрыт. Эпилог приближался.

Одно из имен резидента было Салман Мамедов. Несмотря на пластическую операцию, которую сделали чеченцу, Старков узнал бы его при личной встрече.

Тот канал, по которому Мамедов должен был появиться, предполагал с его стороны некие меры безопасности. Прежде место должно было быть проверено. И вот это движение, похожее на движение воздуха, на иллюзию проверки, Славка должен был почувствовать. Совершенно необязательно Мамедов приходил в общежитие и ложился на койку. Но его люди должны были сделать это обязательно.

И они пришли. Только совсем не так и не вовремя.

Документ, который покамест открывал все двери и все шлагбаумы, был с ним. По крайней мере, обычные блоки и патрули ему не страшны еще день-другой. Пока не пройдет приказ, не уйдут ориентировки.

Ему нужны были сейчас три вещи: нора, связь и второй номер, ведомый. Посыльный и ординарец. Связной и телохранитель. Душеприказчик.

И еще он хотел отправить на Большую землю ту женщину.

Водопровод в Брагунах не работал давно. То, что в ежедневные обязанности Стелы входило хождение к колодцу, он помнил. В дом Бадруддина идти все же остерегся. Когда-то сюда привели эту молодую женщину, спасенную им во время демократических забав чеченской молодежи в русском еще Грозном. Та ночь не относилась к любимым воспоминаниям Старкова. Как и тот день в Буденновске. Тогда власть занималась видимостью наведения порядка, а то, что Старков спас именно ее, было чистой случайностью. Глаза у нее были какие-то необыкновенные.

Каждый новый человек в поселке отслеживался, становился предметом сыска. Документ, подписанный в свое время Дудаевым и продленный его преемником, позволял ему не волноваться. Но и появление в поселке человека с таким документом тоже было событием незаурядным. А ему сейчас не нужна была гласность.

Он просто угадал. Стела вышла в то самое время. В семь утра.

— Веди себя спокойно. Это я.

— Здравствуй.

— Больше ничего не хочешь сказать?

— Слишком много. И…

— Как тебе тут жилось?

— По-всякому.

— Тебя обижали?

— У Бадруддина было три сына. Остался один.

— У тебя было со всеми?

— Только с теми, что не вернулись с войны.

— А с третьим?

— Старик хочет, чтобы мы поженились.

— И что?

— Ты пришел забрать меня отсюда?

— Правильно. У меня большие неприятности. Мне нужно исчезнуть. Но к тебе придут. Будут пробовать узнать что-то про меня. Считай, что твое житье здесь закончилось. Те деньги, что я заплатил, уже ничего не значат.

— Ты что-то натворил?

— Я не тот, о ком ты думаешь. Я работаю на федералов.

— Я догадывалась.

— Не ври.

— Нет, правда.

— Я выведу тебя отсюда и переправлю в Россию. Там тебе помогут.

— У меня там нет ни одной живой души.

— Я потом вернусь.

— Ко мне?

— Чтобы тебе помочь.

— Я бы никуда не поехала. Я привыкла.

— Я сам привык.

— Давай вернемся, когда здесь не будет бандитов.

— Значит, никогда. И вот что. Ты слишком долго говоришь со мной. Иди в дом. Собирайся. Часа через два выходи за кладбище.

— Кстати о кладбище. Здесь тот человек.

— Какой?

— Тот, с которым я Новый год встречала.

— Как он сюда попал?

— Пробрался. Через Комитет русских обществ. Через Дагестан.

— Где он?

— Сидит в подвале.

Теперь Старков должен был решать мгновенно. Он пока не понимал ничего, но знал, что никакого дружка Стелы, будь он трижды журналистом и другом чеченского народа, сюда протащить не могли, только намеренно. Не мог этот парень знать, где она спрятана. А если он здесь, значит, его привезли с какой-то целью. И если он не ошибается, то времени, на которое он рассчитывал, у него уже нет. Нужно было уходить. Но он не мог оставить здесь эту женщину. Старков опять поспешил.

Но война для него закончилась. Теперь следовало позаботиться о тех людях, которые были для него не совсем чужими. Так получилось, что со Стелой он провел не одну ночь. Он укрывал ее тогда собой от страха и нежити. К слабости Старкова сотрудники МГШБ отнеслись снисходительно. Для них русские женщины были просто мясом. Потом он нашел это место, заплатил деньги и оставил ее здесь.

На войне нет места для сантиментов и для альтруизма. Здесь нужно делать дело. И Старков не должен был Стелу вытаскивать из плена. Это был компромиссный, но все же плен. Ее бы со временем затрахали, надорвалась бы она на работе, почернела лицом и сдохла, проданная какому-нибудь прапорщику. Ей бы было уже все равно. После первой войны наших пленных толком не нашли и не освободили. Под мечетями здесь даже прячут пленных. Это уже генетический брак. Ошибка природы, а не народ. Но Старков нашел Стелу, а она рассказала про меня. Здесь ему даже как-то везло. Он в лучшем случае получал не засвеченного денщика, второго номера. Потому что у него оставалась еще и работа. Что это за дело, я не знал до последних дней, но что-то важное. Этот парень выполнял смертельный трюк. Служил Отечеству и еще спасал отморозков вроде меня. Не говоря о бабе. Но я не знал про его главное мероприятие, в которое он меня втащил.