Леонид Могилев – Черный нал. Хранители порта (страница 28)

— Ну вот… Тот, что слева, — Грибанов Илья Сергеевич. Живет в Москве. Записывайте. Он часто здесь бывает. Проверяет, что и как. Деньги давал. А второй товарищ в области где-то живет. Адреса не знаю. Они с дядей Ильей не дружат.

— Спасибо тебе, Аня. А какой твой любимый герой?

— Вы еще про настольную книгу спросите. Вы-то какую написали? Я в библиотеке возьму.

— Я тебе пришлю. Бандеролью.

— Ну, Бог вам судья, — вдруг говорит Аня строго и как бы меняется в лице.

Медведково — край земли. Дальше только кольцевая автодорога. За ней непонятное Челобитьево, а правее, вдоль колеи железной дороги, — Мытищи. Илья Сергеевич, господин-товарищ, живет в одном из неописуемых домов на Осташковской улице. Огромные кубики, имя коим легион, шестнадцатиэтажные корпуса, спальный пригород. Вечером, решив, что нужно ловить исчезающий мираж удачи, едем осматривать новую сценическую площадку.

— Ты бы смог здесь жить, Струев?

— Не знаю. Жить везде можно.

— Ты, вообще, кто по образованию? Где на участковых готовят?

— Я — как и ты. Инженер. Только что не художник.

— А в милицию тебя что привело?

— Квартира нужна была. Да и вообще. Романтика.

— А правда, что ты всех ларечниц у нас в поселке перетрахал?

Струев смотрит на меня долго, грустно, по-отечески, как и положено участковому.

— У них же мужья — бывшие кадровые работники фабрики.

— Струев, так там же семейный подряд. Дочки вон какие, взрослые и разнообразные. Они же все губы красят, когда ты свой бродвей обходишь.

— Почему ты не любишь, когда тебя по имени зовут?

— Я имя свое люблю. Но пока не вернусь домой, зови меня и ты Псом. Это каприз такой. Суеверие.

— Ты пес постыдный. Вот и дом. Вот и подъезд.

— Тут наши убогие меры безопасности ни к чему. Мы уже потеряны всеми спецслужбами. Бог остановился в Медведкове. Здесь нас никто не ждет.

Мы звоним по телефону из будки, что у автобусной остановки.

— Илья Сергеевич на даче. Что передать?

— А завтра он будет?

— Он сегодня будет. Только очень поздно.

— Мы завтра попытаемся.

— Пытаться не вредно, — отвечает низкий женский голос.

Спим мы в аэропортах. И не просто в аэропортах, а в видеосалонах. Там документов не просят, места всегда есть и лишь одно неудобство — нужно каждые два часа вставать и выходить. Пока идет проветривание, мы покупаем новые билеты. Лавочка эта порнушная в основном прикрылась, но в портах и на вокзалах крутят старые советские фильмы. Прочие надо выкупать, а те как бы бесхозные. Авторским правом не защищены. Комсомол сделал свое дело. Покрыл страну патологической сетью душных комнат и подвалов, где гениталии и разбой в неестественных цветах. Потом комсомол самораспустился.

Я засыпаю первым. Струев еще долго смотрит фильмы. Обычно его хватает на два с половиной сеанса, потом он отрубается и очень недоволен, когда надо снова вставать. Но откупить себе всю ночь рискованно. Тут-то документы может проверить дежурный в любом звании. Совсем недалеко от нас наряд, и рожки у них набиты боевыми патронами. Поэтому нельзя проводить ночи в двух аэропортах подряд. Сегодня мы выбираем Шереметьево. Тут чисто. Бывшее окно в мир. Потом появилось Шереметьево-2, порт переключили на Прибалтику, потом появился рейс на Сыктывкар, я это хорошо помню, часто здесь бывал, помню, как по инерции прогибался обслуживающий персонал после заграничных клиентов и в каком блистательном состоянии находился общепит. Бары — круглые сутки, техчас поочередно, сиди и пей. Закусывай калорийно и невредно. Потом обшивку кресел порезали, грязи нанесли, как в автобус, потом появились игровые автоматы, а теперь их здесь ой сколько.

— Сыграем, Струев? Деньги-то скоро кончатся.

— Давай по маленькой, — соглашается он.

Мы вколачиваем в однорукого бандита пятьдесят тысяч, проигрываем. Струев вздыхает. Любит он вздыхать. Достает заначку, и мы срываем-таки банк. Жетонов много, они все сыплются. В тройном разряде тройной «бар», а Струев всыпал туда аж десять жетонов. Мы получаем деньги. Мне на джин, Струеву на водку.

— Плохо, — говорю я.

— Чего ж плохого? Сейчас поужинаем на втором этаже. Я котлету по-киевски хочу. И рыбу красную.

— А то плохо, что повезло в игре — не повезет в деле.

— Так то завтра. А повезло сегодня.

— Тайный ход карты, Струев, чудесное вращение кубиков в стакане не признают хода времени. А впрочем, я бы тоже съел котлетку. Пошли.

Когда в четыре часа ночи нужно вставать и выходить из зала, Струев очень недоволен. Он ругается и силится достать милицейское удостоверение, я бью его кулаком под ребра. Несильно, но больно.

— Проснись. Сеанс окончен.

Мы бреемся в туалете, моемся по пояс, меняем рубахи. Семь утра, и пора приниматься за дело. Кофе, булочка, автобус. Медведково — край земли. Ехать долго.

— Друзья мои. Илья Сергеевич на рыбалке.

— Какой, к черту, рыбалке? — не выдерживаю я удара судьбы.

— Молодые люди, вы на местности ориентируетесь?

— Вот компас сейчас купим и пойдем. Азимут дайте.

— Азимут вам не нужен. Вы где сейчас находитесь?

— В автомате, напротив вашего дома.

— Вот чудесно. Видите мост впереди?

— Видим.

— Это Яуза. Проходите мост, потом увидите бензоколонку. Справа опять же Яуза. За ней прудик такой, это они с речкой сливаются. Вот на том месте, где сливаются, Илья Сергеевич ловит уклейку. И сейчас самое время. Вы его в лицо, надеюсь, знаете.

— Мы его давно не видели. А в чем он одет?

— Не в чем, молодые люди. А во что. В ветровке зеленой, в сапогах высоких. Кепочка с козырьком.

Мы выходим к Яузе. Илья Сергеевич — вот он, рядом, но на другом берегу. Ловит он один, и ловит здорово. Уклейка крупная, клюет часто. Грязи на берегу много, мы возвращаемся на тротуар, выходим на кольцевую, на мост, и здесь уже по натоптанной торной тропе приближаемся к Грибанову.

— На опарыша?

— На тесто. А вообще-то, на опарыша. Вчера не купил, а сегодня пошел проверить, а уклейка пошла. Вечером здесь человек сто будет. Вы, что ли, вчера звонили?

— Мы.

Грибанов подсекает, отрывается поводок.

— И все-таки поганые эти норвежские крючки. И не говорите. Самый маленький?

— Номер четырнадцатый. Наш, примерно, чуть меньше второго. Но почему лопаточка? Как рыба в сто граммов, соскальзывает.

— А вы вяжете правильно?

— Я и восьмеркой, и всяко.

— Надо приплавлять. Иголку на спичке нагрейте и тоненько в узел.

— Не поможет.

— Да как не поможет? Я на один крючок всю весну и пол-лета ловлю, — вру я безобразно.

— И где же ты ловишь?

Илье Сергеевичу лет шестьдесят пять. Так выглядят бывшие генералы. Вот и удочка у него генеральская. Такая сейчас тысяч двести стоит. И куплена недавно. Ни царапины, ни потертости.

— Удочка толковая.