Леонид Млечин – Семь жизней за императора. Война приходит с Востока (страница 5)
Правительства Франции и Англии наняли 135 тысяч китайцев, в основном с бедного севера страны – им предстояло работать в Европе. Были подписаны пятилетние контракты. Рыли траншеи, прокладывали железные дороги, грузили суда, ремонтировали танки. В 1922 году большинство отправили на родину. Несколько тысяч получили право остаться. Так появились Чайна-тауны, китайские кварталы, открылись дешевые китайские рестораны и кафе. В Париж поехали молодые китайцы – учиться. Среди них будущие руководители коммунистического Китая Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин.
России тоже не хватало рабочих рук. Договорились с правительством Китая. Имелось в виду использовать китайцев на строительстве оборонительных сооружений и дорог, а также на военных предприятиях. В 1916 году пригласили 50 тысяч китайских рабочих. К моменту Октябрьской революции в Европейской части России находилось уже 150 тысяч китайцев. Они строили Мурманскую железную дорогу, добывали уголь в Донбассе, валили лес в Карелии. После революции на родину уехало только 40 тысяч. Многие остались. Присоединялись к большевикам. Формировались китайские интернациональные отряды. Китайцы воевали и в составе ставшей знаменитой 25-й дивизии Василия Ивановича Чапаева.
Страны Антанты были рады, что Япония пришла к ним на помощь. А для Токио открылась счастливая возможность расширить свою колониальную империю.
Первая мировая война оказалась крайне выгодной для Японии, оставшейся в стороне, – воюющие державы покупали японскую сталь и текстиль. Страна богатела. Зато окончание войны привело к тяжелому экономическому кризису. Упал спрос на японские товары. Заводы, работавшие на войну, закрылись. Западные компании охотнее инвестировали деньги в Китай, а китайцы, в свою очередь, бойкотировали японские товары.
Японцы решили, что это заговор, что против них объединился весь мир.
Судьба Кореи
Начала Япония с Кореи, на которую нацелилась еще в ХIХ веке.
Такамори Сайго, который в 70-х годах XIX века фактически руководил страной и мечтал о территориальных приобретениях, требовал отправить войска на Корейский полуостров и с этого начать захват всей Азии. В Токио в парке Уэно стоит его бронзовая статуя. В левой руке он сжимает меч. Широко расставив ноги, он прочно утвердился на постаменте, снабженном эпитафией: «То, что наш возлюбленный Такамори Сайго сделал для нации, не нуждается в похвалах».
В 1905 году Япония объявила Корею своим протекторатом, а в 1910 году просто аннексировала и превратила в часть колониальной империи. Японский генерал-губернатор Кореи и будущий премьер-министр Японии Тэраути Масатакэ сказал на церемонии вступления в должность:
– Корейцы должны либо подчиниться японским законам, либо умереть.
Под властью японцев корейцы вели нищую, тоскливую, подневольную жизнь.
В октябре 1909 году знак протеста молодой кореец Ан Чунгын застрелил японского премьер-министра Хиробуми Ито. Это произошло в Китае, в городе Харбине. Ито приехал, чтобы встретиться здесь с российским министром финансов Владимиром Николаевичем Коковцовым, который тоже приехал в Китай. Ан Чунгын входил в группу подпольщиков. 12 человек надрезали себе мизинцы и кровью вывели иероглифы, означающие «независимость Кореи», на национальном флаге. Он три раза выстрелил Ито в грудь. Его схватили и передали японским властям в Маньчжурии. Его судили и казнили 14 февраля 1910 года. Теперь в харбинском музее воспроизведены его слова: «Я совершил это как солдат корейской добровольческой армии ради независимости моей родины и во имя мира на Востоке».
А будущий президент Южной Кореи Пак Чон Хи умолял оккупационную администрацию разрешить ему поступить на службу в императорскую армию. Ему дважды отказывали. И тогда он обратился к японскому императору Хирохито: «Я клянусь вам в верности своей собственной жизнью». Прошение было написано кровью. Тогда о молодом корейце написали газеты. И ему позволили поступить в японское военное училище. Со временем Пак Чон Хи стал генералом. Он почти два десятилетия управлял Южной Кореей. Его называют и «великим реформатором», и «кровавым диктатором». Но мало кто знает, что им двигало и каким он был в реальности.
Будущий президент родился в бедной сельской семье. Детство прошло в унизительной нищете. Его отец пытался стать офицером, но не вышло, и он запил. Пак тоже с юности мечтал о военной форме. И добился своего! Его зачислили в военное училище армии Маньчжоу-Го. Это было марионеточное государство, созданное японцами после того, как императорская армия захватила Маньчжурию. Он очень старался, принял японское имя, и в 1942 году его перевели в академию в самой Японии. В 1944 году он получил вожделенные погоны и вернулся в Маньчжурию, где служил до капитуляции Японии.
В душе Пак Чон Хи так и остался японофилом. Рассказывали, что на вечеринках, хорошо выпив, Пак распевал выученные в юности японские военные песни. Он точно был воспитанником императорской армии, где существовало убеждение, что бусидо – морально-этический кодекс самураев – делает японских солдаты непобедимыми в бою. В Японии его учили, что всегда побеждает тот, у кого более сильная воля. И Пак часто повторял:
– Мы сможем сделать всё, если захотим.
Пак восстановил отношения с Токио в 1965 году. Потом его будут упрекать за то, что он не потребовал официальных извинений от Японии за колонизацию Кореи и компенсации за колониальные страдания корейцев. Пак Чон Хи повторил в Южной Корее японскую модель: высокий уровень сбережений, ограничения и контроль над рынком, дисциплина. Японский пример был для корейцев критически важен. Они увидели, что не только белые европейцы способны добиваться успехов. Корейцы ездили в Японию и думали: а чем мы хуже? Видя, как они стремительно развиваются, корейцы поверили и в себя. Раз японцы смогли добиться успеха, значит, и мы сможем.
А будущий вождь Северной Кореи Ким Ир Сен присоединился к людям, которые избрали другой путь. Вступил в партизанский отряд.
С пойманными партизанами японцы расправлялись необыкновенно жестоко: им отрубали головы, которые потом выставлялись напоказ. Довольные японцы фотографировались возле обезглавленных трупов врага. Оккупационные войска разработали свою тактику: они жестоко преследовали партизан и одновременно освобождали от наказания и даже вознаграждали тех, кто прекращал сопротивление. Эта тактика принесла успех. Те, кто сдавался, помогали японцам захватить наиболее заметных партизан. За такую помощь японцы платили большие по тем временам деньги.
Остатки партизан – и Ким Ир Сен вместе с ними – в декабре 1940 года перешли в соседний Советский Союз, где и жили до августа 1945 года. Советские спецслужбы принимали партизан на тот случай, если придется воевать с Японией, и использовали их для разведывательно-диверсионной работы.
7 июля 1932 года советник японского посольства в Москве передал в Наркомат иностранных дел ноту, в которой говорилось, что арестованный японскими властями кореец Ли признался: он и еще трое корейцев были завербованы сотрудниками Полномочного представительства Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР по Дальневосточному краю, которые снабдили их взрывчаткой и отправили в Японию с заданием взорвать ряд мостов. Сам глава полпредства Терентий Дмитриевич Дерибас самокритично признал, что организованная им операция не удалась: «Шуму наделали, а мост не взорвали».
Сталин писал из Сочи члену Политбюро и секретарю ЦК Лазарю Моисеевичу Кагановичу, оставшемуся в Москве за главного:
Нельзя оставлять без внимания преступный факт нарушения директивы ЦК о недопустимости подрывной работы ОГПУ и Разведупра в Маньчжурии.
Арест каких-то корейцев-подрывников и касательство к этому делу наших органов создает (может создать) новую опасность провокации конфликта с Японией. Кому все это нужно, если не врагам советской власти?
Обязательно запросите руководителей Дальвоста, выясните дело и накажите примерно нарушителей интересов СССР. Нельзя дальше терпеть это безобразие!
Поговорите с Молотовым и примите драконовские меры против преступников из ОГПУ и Разведупра (вполне возможно, что эти господа являются агентами наших врагов в нашей среде). Покажите, что есть еще в Москве власть, умеющая примерно карать преступников.
Разумеется, на официальном уровне, как положено в дипломатической практике, все отрицалось.
26 июля 1932 года заместитель наркома иностранных дел СССР Лев Михайлович Карахан пригласил к себе японского посла в Москве и зачитал ему заявление советского правительства:
Все сообщение корейца Ли с начала до конца является злостным и провокационным вымыслом… Ни Владивостокское ГПУ, ни какое-либо другое советское учреждение во Владивостоке не могло давать и не давало тех поручений, о которых показывает Ли-Хак-Ун, ни каких-либо других аналогичного характера ни корейцу Ли, ни каким-либо другим лицам…
Советское правительство надеется, что японские власти отнесутся должным образом как к автору провокационного заявления, так и примут все необходимые и энергичные меры к выяснению вдохновителей и организаторов этого преступного дела, имеющего несомненной целью ухудшение отношений между СССР и Японией.