Леонид Ляшенко – Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров (страница 3)
Однако разговаривали «молодые друзья» гораздо смелее, нежели действовали, и винить их за это вряд ли разумно. Человек делает то, что позволяет ему его воспитание, образ мыслей, среда обитания (даже если он пытается противостоять этой среде). Речь же на заседаниях Комитета шла о вещах очень опасных: о необходимости постепенно отменить крепостное право и реорганизовать систему управления страной, то есть о вопросах, затрагивавших в России всех и каждого. Однако в Негласном комитете не было ни одного человека, который бы отчетливо представлял себе расстановку сил в обществе, количество в нем сторонников и противников реформ. Поэтому крепостное право и политический деспотизм осуждались ими, скорее, с этических позиций, что делает честь подобным взглядам, но далеко не всегда влечет за собой конкретные деяния.
Кстати, коли уж речь коснулась союзников «молодых друзей», то следует отметить, что Александр I твердо усвоил слова Лагарпа о том, что решительные преобразования подготавливаются прежде всего широким распространением просвещения. Поэтому император сделал многое для расширения сети учебных заведений в стране, иными словами, он, как мог, попытался вырастить армию просвещенных сторонников реформ. В 1804 г. появились новые школьные уставы, разрешавшие детям разных сословий переходить из училищ низшей ступени в училища ступени высшей. За годы правления Александра I открылись новые университеты – Казанский, Харьковский, Виленский, Дерптский, Петербургский, лицеи в Царском Селе, Нежине, Ярославле, наделенные правами высшего учебного заведения. Это было также время расцвета частных пансионов, готовивших своих питомцев к поступлению в университеты.
Однако наиболее решительные проекты переустройства России связаны не с работой Негласного комитета, а с деятельностью Михаила Михайловича Сперанского, о котором надо сказать несколько слов особо, тем более что его имя достаточно тесно связано с движением дворянских революционеров. Жизнь Сперанского напоминает излюбленный детьми и взрослыми сказочный сюжет о том, как крестьянский сын вдруг превращается в царевича. Царевичем Михаил Михайлович, правда, не стал, но, будучи сыном небогатого сельского священника, со временем сделался статс-секретарем императора России, кавалером многих отечественных и иностранных орденов, затем – ссыльным, а после – вновь одним из видных сановников империи и, наконец, графом. Превращения, согласитесь, достаточно сказочные.
С другой стороны, происшедшее с ним не приходится считать чем-то сверхъестественным, поскольку стремительное возвышение поповича обусловлено развитием событий в стране, тем самым духом времени, о котором упоминалось выше. Сперанский, безусловно, был человеком уникальной широты взглядов, энциклопедических знаний и выдающихся способностей. Однако, надо честно признать, что ему еще и повезло оказаться в нужное время в нужном месте. В начале XIX в., в соответствии с духом времени, и замыслами императора, Зимнему дворцу вдруг, сразу потребовались не просто грамотные, но талантливые чиновники; не слепые исполнители, но люди с идеями; не бездумные переписчики, но реформаторы.
Именно эта волна поднимает и выносит Сперанского к самому подножию престола. «Дерзкий попович», при поддержке и по инициативе монарха, осмелился предложить проекты, грозившие перевернуть традиционную жизнь империи. Он решительно осуждал крепостное право, особенно в записке «Еще нечто о свободе и рабстве», а в 1809 г. предложил коренным образом изменить государственный строй России («Введение к Уложению государственных законов»). Это сочинение и стало основным пунктом обвинения против Михаила Михайловича, когда дело дошло до подобных обвинений.
Согласно его проекту, в России должен был восторжествовать основной принцип устройства современного государства – принцип разделения властей. Для этого учреждались три коллегиальных органа: Государственная дума (законодательная власть), опиравшаяся на развитую систему местного самоуправления; Сенат (власть судебная); министерства (исполнительная). Деятельность всех трех ветвей власти координировалась Государственным советом, по мысли Сперанского, он должен был впоследствии стать верхней палатой некого представительного органа. Самодержец при этом сохранял значительную власть, но постепенно переставал быть абсолютным монархом. Законы утверждал император, но он делал это вместе с Думой; управление страной курировал он же, но министры были ответственны не перед ним, а перед Думой; в судебной области он лишь утверждал решения Сената. По справедливому замечанию современника событий, Сперанский пытался привить на российской почве те учреждения и порядки, которые выдвинули послереволюционную Францию в число законодательниц мод в Европе.
Как оказалось, Михаил Михайлович заглядывал на многие десятилетия вперед. Его реформы во многом предвосхитили не только реформы 1860—1870-х гг., но и вынужденную уступку обществу Николая II (Манифест 17 октября 1905 г.). Однако тогда эти мероприятия заметно запоздали, одни на 50, другие на 100 лет. Нет, недаром Наполеон, прекрасно разбиравшийся в людях, так высоко ценил Сперанского и, то ли шутя, то ли всерьез, предлагал Александру I: «Не угодно ли Вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?»
К 1811 г. Сперанский добился того, что своими проектами напугал и ретроградов, и все родовитое дворянство, и чиновничью массу. В итоге, силы противоборствующих сторон оказались неравны, особенно когда к числу недругов набравшего нешуточную силу статс-секретаря присоединился и сам Александр I, не нашедший нужным противостоять мнению двора и сановников. Говорят, он даже прослезился, прощаясь с талантливым помощником, горько сетовал в последнем разговоре с ним на людскую зависть и злобу. Как бы то ни было, 17 марта 1812 г. Сперанского обвинили в превышении служебных полномочий, а злые языки – еще и в тайных сношениях с Наполеоном (чему не было и нет никаких подтверждений) и отправили в ссылку.
Не решившись защитить статс-секретаря, Александр I, тем не менее, не оставил надежд на преобразование страны. В 1818 г. по его распоряжению создается Секретный комитет по крестьянскому делу, который подготовил проект освобождения крепостных. Как отреагировал на этот проект император, неизвестно, архивные документы хранят по данному поводу глухое молчание. Объяснить такое равнодушие Александра I к работе созданного им же самим органа можно или его страхом перед сопротивлением сплотившихся противников перемен, или тем, что его в это время больше занимала иная проблема.
В марте 1818 г. император выступил в Варшаве на открытии польского сейма (парламента). В своей речи он заявил о введении в Польше конституции и о том, что вслед за ней подобный документ получит и вся Российская империя. Слова Александра I не разошлись с делами. В канцелярии старого друга царя Н.Н. Новосильцева к 1820 г. был подготовлен документ, получивший название «Государственная уставная грамота Российской империи». Согласно «Грамоте», законодательная власть в стране по-прежнему принадлежала монарху, при котором учреждался двухпалатный совещательный орган. Исполнительная власть передавалась Государственному совету, состоявшему из Общего собрания и Комитета министров. «Грамота» не была конституцией в полном смысле этого слова, но могла стать ощутимым шагом на пути к ней.
Конституционные устремления Александра I не встретили в России одобрения ни справа, ни слева. Передовая часть дворянства была оскорблена тем, что Польша, давний недруг России, воевавшая в 1812 г. на стороне Наполеона, получила политическую свободу (пусть и в урезанном виде) раньше россиян. К тому же дворянский авангард во второй половине 1810-х гг. уже не слишком доверял свободолюбию императора, да и знал об Уставной грамоте лишь понаслышке (страна познакомилась с ней воочию только в 1830 г.). Ретрограды же, по природе своей, воспринимали в штыки даже слухи о политических или социально-экономических нововведениях.
Столкнувшись с упорным сопротивлением традиционалистов освобождению крестьян и ограничению власти монарха, оставленный передовым дворянством, которое теоретически могло бы стать его союзником, император испытал новый приступ страха перед возможностью заговора, очередного дворцового переворота. Все чаще ему на ум приходили мысли о судьбе отца, и Александр I даже подумывал о переносе столицы империи в Варшаву, поближе к Западной Европе. Его страхи еще более усилились, когда он позволил дезинформировать себя осведомителям, наблюдавшим за становлением декабристских организаций. В 1824 г. царь, опираясь на сведения, полученные из разных источников полицейского характера, писал: «Есть слухи…что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах есть по разным местам тайные общества или клубы, которые притом имеют секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, граф Гурьев, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров; сверх сего большая часть разных штаб- и обер-офицеров…»
Положение складывалось угрожающее и, поверив в реальность существования столь сильной оппозиционной партии, разочаровавшись во всех начинаниях, исполнение которых Александр I считал своим историческим предназначением, он оставляет занятия реальной политикой. Монарх начинает вести странный для самодержца образ жизни. Он старался избегать людей, не являлся на официальные приемы, даже не принимал верительных грамот новых послов, «забывал» посещать протокольные празднества, много путешествовал по стране, вывозил на юг жену, больную туберкулезом. В новых заботах и разъездах заглохли последние отзвуки «дней александровых прекрасного начала».